Помолчи минутку. – Мелькают изображения страниц и левой руки Гейл, которая ищет нужное место в книге. Ветерок, проникающий в гостиную через сетку на двери, приносит запах свежескошенной травы. В густом вечернем свете кожа пальцев Гейл кажется смуглой, в волосах у нее поблескивает простая золотистая лента. – Вот оно… нет, не читай! – Она захлопывает книгу.
Джереми читает предложения в ее памяти, пока она формулирует фразу.
Джереми, перестань! – Гейл старается сосредоточиться на воспоминаниях о том, как прошлым летом ей чистили зубные каналы.
Ее муж слегка отступает, позволяет восприятию слегка размыться, что играет роль ментального щита между ними, и ждет, пока она закончит формулировать мысль.
Макнамара был завсегдатаем тех вечерних «семинаров» в Хикори-Хилл… Ты же знаешь этот дом Бобби? Семинары проводил Бобби. Нечто вроде неформальных обсуждений… мужская компания… только Кеннеди приглашал туда лучших специалистов в той области, которая обсуждалась.
Джереми оглядывается на уравнение на доске, держа в уме следующее преобразование.
Это не займет много времени, Джереми, – продолжает Гейл. – В общем, Роберт Макнамара сказал, что делит всех людей на три группы…
Ее супруг морщится: Есть всего две группы, малыш. Те, кто…
Заткнись, умник. На чем я остановилась? Ах да, Макнамара говорил, что люди делятся на три группы: одни говорят в основном о вещах, другие – о людях, третьи – об идеях.
Бремен кивает и посылает Гейл изображение зевающего гиппопотама. Глубокая мысль, малыш, очень глубокая. А как насчет тех, которые говорят о людях, говорящих о вещах? Это особая подгруппа, или мы можем создать целую новую…
Заткнись. Макнамара хотел сказать, что Роберт Кеннеди не тратил время на людей из первых двух групп. Его интересовали только люди, которые говорили… и думали… об идеях. Важных идеях.
Пауза. И что?
Это же ты, дурачок!
Джереми стучит мелом по доске, записывая преобразование, пока оно не вылетело у него из головы.
Неправда.
Правда. Ты…
Основную часть рабочего времени трачу на обучение студентов, которым с младенческого возраста в голову не приходило ни одной идеи. Что и требовалось доказать.
Нет… – Гейл снова открывает книгу и постукивает длинными пальцами по странице. – Ты учишь их. Приводишь в мир идей.
В конце занятий у тебя с трудом получается выпроводить их в коридор.
Джереми, ты знаешь, что я имею в виду. Твоя отстраненность от мира… от людей… это нечто большее, чем стеснительность. Дело не только в твоей работе. Просто людей, которые основную часть времени размышляют над вещами, менее возвышенными, чем теорема неполноты Кантора, ты считаешь скучными… незначительными… Тебе хочется, чтобы все было космологическим, эпистемологическим и тавтологическим – а не прахом повседневности.
Геделя, – поправляет жену Джереми.
Что?
Геделя. Теорема неполноты Геделя. У Кантора континуум-гипотеза. – Бремен пишет на доске трасфинитные кардинальные числа и хмурится, рассматривая результат, потом стирает их и записывает на мысленную доску и начинает описывать защиту Геделя континуум-гипотезы Кантора.
Нет, нет, – прерывает его Гейл. – Суть в том, что ты немного похож на Бобби Кеннеди… нетерпеливый… считающий, что всем интересны абстракции, которые ты…
Джереми теряет терпение. Преобразование, которое он держит в уме, начинает ускользать. Слова мешают ясно мыслить. Японцам из Хиросимы уравнение E = mc2 не показалось такой уж абстракцией.
Гейл вздыхает. Сдаюсь. Ты не похож на Бобби Кеннеди. Ты просто невыносимый, заносчивый и бесконечно рассеянный сноб.
Ее муж кивает и записывает преобразование. Затем переходит к следующему уравнению, теперь точно понимая, как волна вероятности схлопывается в нечто подобное классическому характеристическому числу. Да, – мысленно соглашается он, уже ослабляя связь, – но я МИЛЫЙ невыносимый, заносчивый и бесконечно рассеянный сноб.
Гейл не отвечает. Она смотрит, как солнце садится за верхушки деревьев позади амбара. Теплый колорит этой вечерней картины, которой она делится с Джереми, перекликается с теплом ее не оформившихся в слова мыслей.