Как и ты.
Да, конечно… – Джереми отправляет жене картинку, как они с Голдманом получают в Стокгольме Нобелевскую премию. Шутка не слишком удачная.
Джереми, я не понимаю всей этой квантовой физики. То есть я понимаю, что эти релятивистские штуки связаны с твоей диссертацией… и что речь в основном идет о вероятности и неопределенности… Но какое отношение это имеет к работе по картированию мозга, которой занимается Джейкоб?
Бремен поворачивается и смотрит на супругу.
Я могу еще раз показать тебе базовые математические выкладки.
Предпочла бы словами.
Джереми вздыхает и закрывает глаза.
Ладно… Ты понимаешь, как работа Джейкоба транслируется через мою математику? Что нейрологические волны, которые он фиксирует, можно представить как суперголограммы? Как сложные, взаимодействующие друг с другом поля?
Да.
Хорошо, теперь предстоит сделать следующий шаг. И я не могу точно сказать, куда он нас приведет. Чтобы должным образом обработать данные, мне нужно изучить новый раздел нелинейной математики, которую называют математикой хаоса. И фрактальную геометрию. Я не знаю, почему так важны фракталы, но на это указывают данные…
Не отклоняйся от темы, Джереми.
Ладно. Суть в том, что сканы человеческого разу-ма… человеческой личности… сделанные Джейкобом в реальном времени, отсылают нас к классическому эксперименту с двумя щелями в квантовой механике. Помнишь, это было в программе колледжа? Эксперимент привел к так называемой копенгагенской интерпретации.
Напомни мне.
Хорошо. Квантовая механика утверждает, что энергия и материя – их мельчайшие доли – иногда ведут себя как волны, а иногда – как частицы. Все зависит от способа наблюдения. Но в квантовой механике есть один пугающий, сверхъестественный аспект, который так и не принял Эйнштейн… и который состоит в том, что сам акт наблюдения делает наблюдаемый объект волной или частицей.
А при чем тут две щели?
На протяжении последних пятидесяти лет исследователи повторяли эксперимент, в котором частицы… например, электроны… направлялись на препятствие с двумя параллельными щелями. На экране за препятствием можно увидеть, где прошли электроны, фотоны или другие частицы…
Гейл выпрямляется и, нахмурив брови, смотрит на мужа. Он видит себя ее глазами – серьезное лицо, глаза закрыты.
Джереми, ты уверен, что это как-то связано с МРТ, полученными Джейкобом Голдманом, и вообще с тем, что у человека в голове?
Бремен открывает глаза.
Ага. Немного терпения. – Он достает две бутылки апельсинового сока, купленные утром, и протягивает одну Гейл. – Эксперимент с двумя щелями – это нечто вроде окончательного подтверждения таинственности или даже полной извращенности Вселенной.
Продолжай. – Апельсиновый сок теплый. Гейл морщится и убирает бутылку в сумку.
Ладно. Если одну из двух щелей закрыть, то электроны или другие частицы проходят сквозь вторую. Что получится на экране за препятствием?
Когда открыта только одна щель?
Точно.
Ну… – Гейл ненавидит загадки. Всегда ненавидела. Она считает их изобретением людей, которым нравится ставить других в затруднительное положение. Если она чувствует малейший намек на снисходительность в тоне Джереми, ей хочется ударить его под дых. – Ну, наверное, получится одна линия электронов. Полоса света или нечто вроде того.
Хорошо, – продолжает Бремен, – а что будет, если открыть обе щели?
Две полосы света… или электронов.
Джереми отправляет изображение улыбающегося Чеширского кота.
А вот и нет. Неправильно. Такую картину диктует нам здравый смысл привычного макромира. Но эксперимент показывает другое. При двух открытых щелях на экране всегда получаются чередующиеся светлые и темные полосы.
Гейл грызет ноготь.
Чередующиеся светлые и темные полосы… ага, понимаю. – Она действительно понимает, едва взглянув на фразы и картинки, которые формирует для нее муж. – Когда обе щели открыты, электроны ведут себя как волны, а не как частицы. Черные полосы располагаются там, где волны перекрываются и гасят друг друга.
Молодец, малыш. Классическая картина интерференции.