Точно! Эверетт изящно разрешает квантовые парадоксы, утверждая, что каждый раз, когда частица квантовой энергии или материи вынуждена делать такой выбор – то есть когда мы пытаемся наблюдать ее выбор, – на дереве реальности отрастает новая ветвь. Появляются две равноценные и независимые реальности!
Гейл сосредотачивается, вспоминая сине-белые обложки серии научно-фантастических книг.
Параллельные миры! Как я и говорила!
Не совсем параллельные, – возражает Джереми. – Слова и образы этого не передают, но попробуй представить растущее и ветвящееся дерево.
Гейл устала.
Ладно… и вы с Джейкобом радовались и одновременно расстраивались, что ваш анализ этих голограмм… этих стоячих волн, которые, по вашему мнению, отображают человеческое сознание… как-то связан с теорией Эверетта?
Бремен думает о сотнях уравнений, на доске и на листах бумаги – их с лихвой хватит на вторую диссертацию.
Карты голографического сознания Джейкоба показывают, что оно расщепляет функции вероятности реальности… «выбирает»… как электроны.
Гейл раздражает простота его объяснения.
Мне не нужна твоя снисходительность, Джереми. Люди не выбирают, через какую щель им проскочить. Люди не размазывают свои волны вероятности, как интерференционные картины на стене!
Джереми отправляет бессловесное извинение, но в его настойчивых словах нет попытки оправдаться.
Выбирают! Мы все выбираем! И не только из миллионов вариантов, с которыми сталкиваемся ежедневно… Сидеть? Стоять? Купить билет на этот поезд или на следующий? Какой повязать галстук?.. Это гораздо более важный выбор интерпретации данных, которые Вселенная каждую секунду посылает нам через органы чувств. Вот где делается выбор, Гейл… Вот где математика говорит мне и Джейкобу, что структуры вероятности коллапсируют и рекомбинируют каждые несколько секунд… Интерпретация реальности! – Джереми напоминает себе, что нужно заказать последние статьи по математике хаоса и фрактальному анализу, как только они вернутся домой.
Гейл видит противоречие в его теории.
Но, Джереми, твоя реальность и моя реальность связаны. Мы знаем это благодаря своим телепатическим способностям. Мы видим одно и то же… чувствуем одни и те же запахи… прикасаемся к одним и тем же вещам.
Бремен берет жену за руку.
Именно это, малыш, нам с Джейкобом и предстоит исследовать. Структуры вероятности коллапсируют постоянно. От почти бесконечных спектров к очень ограниченным… во всех наблюдаемых стоячих волнах… во всех МРТ-изображениях сознания… Но, похоже, существует некий детерминирующий фактор в принятии решений, какой каждую секунду должна быть наблюдаемая реальность.
Гейл прикусывает губу.
???????????????????
Джереми пытается еще раз.
Понимаешь, малыш, это как будто диспетчер указывает всем электронам, через какую щель проходить. Некая… сила… некий неслучайный делинеатор вероятности указывает всей человеческой расе… или, по крайней мере, нескольким сотням ее представителей, которых исследовал Джейкоб… КАК воспринимать реальность, которая должна быть в высшей степени непредсказуемой. Хаотичной.
Телепатический обмен на какое-то время прекращается. А потом Гейл осторожно высказывает предположение:
Бог?
Джереми улыбается, но улыбка быстро сходит с его лица. Он абсолютно серьезен, как и его жена.
Может, и не Бог. Но, по меньшей мере, его игральные кости.
Гейл отворачивается к окну. Серые строения, мимо которых они проезжают, напоминают ей длинные ряды бараков в Равенсбрюке.
Ни она, ни Джереми больше не пытаются установить телепатическую связь. Пока не оказываются дома. В постели.
Ветер в сухой траве
Обязанностей у Бремена было не счесть.
Раньше он никогда не бывал на ранчо и не представлял масштаб и разнообразие физического труда на участке площадью шесть тысяч акров, окруженном – как этот – полумиллионом акров «заповедного леса», хотя за пределами относительно влажного каньона, где располагалось само ранчо, не было видно ни одного дерева. Физический труд, как в последующие недели выяснил Джереми, был не просто пугающим – от него болела спина, вспухали мозоли, разрывались легкие, градом катил пот, а во рту ощущался привкус крови и желчи. В самом начале, с точки зрения плохо питавшегося, малоподвижного, бледного и костлявого алкоголика, каким был Бремен, предполагаемый объем работы казался новым, неизведанным вызовом.