Со стен стали спускаться летучие мыши. С лицами детей и обсидиановыми глазами. Они свистели и хлопали крыльями.
Снаружи, в лиловом вихре, звонили колокола, и из пустых колодцев доносился хор голосов, певших заупокойную мессу. Где-то совсем близко – возможно, под кроватью Джереми – каркал ворон, а потом хриплый голос этой птицы сменился стуком костей в сухой чашке.
Летучие мыши с детскими лицами ползли вниз, пока не стали падать на кровать Бремена, похожие на извивающихся крыс с кожистыми крыльями и улыбками на младенческих лицах.
Джереми закричал. В небе сверкнула молния, а потом загрохотал гром и зашуршал дождь, словно тяжелая портьера, скребущая по старым доскам.
На следующий день Бремен не ел, как будто голод мог успокоить его взбудораженный разум. Миз Морган не звонила, и утром на доске для объявлений снаружи флигеля не оказалось записки.
Джереми отправился на юг, на границу ранчо, как можно дальше от гасиенды, и принялся копать ямы под столбы для нового участка забора, который должен был проходить между лесом и прудом. Белый шум обволакивал его.
На одиннадцатой яме, на глубине трех футов его ручной бур наткнулся на лицо.
Бремен опустился на колени. Между лопастями бура застряла мягкая красная глина. А также немного коричневой плоти и белой кости. Джереми взял лопату и расширил отверстие, превратив его в коническую яму.
Лицо и череп были вытянуты вверх, почти отделенные от белых костей шеи и ключиц, словно закопанный человек стремился вынырнуть из земли на воздух. Джереми стал осторожно раскапывать могилу, словно археолог в поисках древних артефактов. На раздавленной грудной клетке сохранились клочки коричневой ткани. Бремен нашел куски левой руки там, где «пловец» поднял ее. Правая же рука отсутствовала.
Положив череп на заднее сиденье джипа, Джереми поехал на ранчо, но при виде гасиенды передумал, свернул наверх, к острому гребню, и немного посидел в часовне, слушая свист ветра в окнах.
Когда он вернулся к себе на закате солнца, во флигеле звонил телефон.
Бремен забрался в кровать и повернулся лицом к неровной стене, не обращая внимания на звонок. Через несколько минут телефон умолк.
Джереми зажал уши ладонями, но белый шум не ослабевал – теперь это был могучий ветер, обрушившийся на него со всех сторон. Когда совсем стемнело и стрекот насекомых у ручья и у «холодильника» стал громче, Бремен перевернулся, ожидая, что телефон зазвонит вновь.
Аппарат молчал. Рядом, на дощатом столе, странно поблескивая в серебристом свете луны, проникавшем в комнату сквозь ставни, лежал череп, который как будто смотрел на Джереми. Мужчина не помнил, как принес его в дом.
Телефон зазвонил после полуночи, но еще задолго до рассвета. Бремен, не до конца проснувшийся, замер – на секунду ему померещилось, что его зовет череп.
Потом он встал и прошлепал босыми ногами по доскам.
– Алло?
– Приходите в дом, – прошептала миз Морган. Ее голос звучал на фоне тихой музыки, похожей на голоса, поющие в пустых колодцах. – Приходите в дом, сейчас, – повторила она.
Джереми положил трубку на рычаг, вышел из флигеля и при свете луны направился туда, откуда доносился собачий лай.
Глаза
Страсть Джереми и Гейл так сильна, что иногда пугает их обоих.
Однажды Бремен предположил, что их взаимоотношения похожи на процесс в плутониевой мишени, которая взрывается в Ливерморской лаборатории имени Лоуренса. Сотни лазеров на сферической оболочке одновременно выстреливают, подталкивая молекулы плутония друг к другу, а когда между отдельными атомами уже не остается места, шарик мишени сначала коллапсирует, а потом взрывается термоядерной реакцией. Это в теории, пояснил Джереми. На практике устойчивой реакции получить не удалось.
Гейл замечает, что можно было бы подобрать и более романтичную метафору.
Однако позже, размышляя об этом, она признает точность сравнения. Без уникальной способности к телепатии любовь могла быть эфемерной, нестабильной и умирающей после краткого периода полураспада, но телепатическая связь и «давление» многих тысяч ежедневных общих переживаний и ощущений сжало их страсть до такой плотности, которая встречается только в ядрах звезд.
Эта близость постоянно подвергается испытаниям: приходится подавлять естественное человеческое желание приватности, а эмоциональная, артистичная, интуитивная личность Гейл сталкивается с ровным и иногда скучным характером Джереми. Сильнее же всего мешает невозможность ничего скрыть от любимого человека.