Джинсы пропитались кровью, и обе раны все еще кровоточили, но несильно – похоже, артерия не повреждена. Будь это артерия, я бы уже был мертв. Не обращая внимания на головокружение, Джереми встал и оглянулся на гасиенду, оставшуюся ярдах в шестидесяти позади него.
Морган, в джинсах и рабочих ботинках, вышла на крыльцо. Верхнюю половину ее тела прикрывала лишь забрызганная кровью ночная рубашка. Рот и челюсти выглядели иначе, но с такого расстояния Бремен не мог точно сказать, на месте ли зубные протезы.
Она открыла электрощит в дальнем конце крыльца, и у ручья и вдоль подъездной дорожки вспыхнули новые дуговые лампы.
Джереми казалось, что он стоит посреди пустого стадиона, освещенного для ночной игры.
Файетт подняла дробовик и, не целясь, выстрелила в его сторону. Бремен отпрыгнул, хотя и знал, что находится на безопасном расстоянии. Дробь ударила в гравий у его ног.
Он снова оглянулся, пытаясь справиться с паникой, которая вернулась вместе с ревом белого шума и путала мысли, а потом повернул налево, к валунам позади гасиенды.
За скалами тоже вспыхнули прожекторы, но беглец упорно карабкался вверх, чувствуя, что рана на бедре снова начала кровоточить. У Джереми было такое впечатление, словно у него вырезали кусок мяса с помощью острой, как бритва, ложечки для мороженого.
Сзади послышался еще один выстрел из дробовика, а потом рычание и вой – миз Морган спустила собак.
Глаза
За несколько недель до того, как выяснилось, что причина головных болей Гейл – опухоль мозга, Джереми получает письмо от Джейкоба Голдмана.
Дорогой Джереми,
Я все еще пытаюсь осмыслить ваш с Гейл последний визит и результаты предложения использовать вас в качестве «подопытных кроликов» для картирования глубоких областей коры. Результаты по-прежнему – как мы обсуждали лично и по телефону в прошлый четверг – поразительные. Другого слова я не подберу.
Я уважаю вашу частную жизнь и ваши желания и поэтому больше не буду пытаться убедить вас присоединиться ко мне в изучении так называемой телепатической связи, способность к которой вы приобрели в подростковом возрасте. Даже если б ваша простая демонстрация оказалась недостаточно убедительной, продолжающие поступать цифровые данные способны убедить кого угодно. В частности, они убедили меня. В определенном смысле я испытываю облегчение, что в наших исследованиях мы не будем углубляться в эту область, хотя вы должны понимать, какой бомбой стало это открытие для одного пожилого физика, который занялся исследованием мозга.
Тем временем ваше последнее письмо, посвященное математическому анализу, который для меня по большей части слишком сложен, стало еще более мощной бомбой. По сравнению с ней Манхэттенский проект может оказаться сущей мелочью.
Если я правильно понял ваш анализ с использованием фракталов и теории хаоса (по вашим словам, полученные данные практически не оставляют места для альтернативной гипотезы), то сложность человеческого разума превышает самые смелые ожидания.
Если двумерная голографическая картина сознания человека, полученная методом Паккарда-Такенса, верна – в чем я не сомневаюсь, – то человеческий разум является не просто органом самосознания Вселенной, но также (прошу простить меня за чрезмерное упрощение) и конечным арбитром. Я понимаю, что вы использовали термин «странный аттрактор» из теории хаоса как описание роли разума в создании фрактальных «островов резонанса» в хаотичном море коллапсирующих волн вероятности, но мне по-прежнему трудно представить Вселенную, не имеющую формы, за исключением той, которая навязывается ей человеческим наблюдением.
Задуматься меня заставил сценарий переменной вероятности, который вы описываете в конце письма (до такой степени, что я прервал эксперименты по картированию глубоких зон коры, пока осмысливал тавтологические последствия этого вполне возможного варианта).
Джереми, я думаю о вашей с Гейл способности: как часто она встречается, сколько у нее градаций и какое значение она должна иметь для человеческого опыта.
Вы, наверное, помните, как мы пили виски двадцатилетней выдержки после получения первых результатов цифрового картирования вас и Гейл, и вы объясняли мне основу аномалий: я предположил – кажется, после нескольких глотков, – что величайшие умы в истории человечества, возможно, как раз и были такими «универсальными интерферометрами». То есть Ганди и Эйнштейн, Иисус и Ньютон, Галилей и мой старый друг Джонни фон Нейман обладали сходной (но, очевидно, не абсолютно одинаковой) формой «телепатической связи», позволявшей постигать разные формы существования – физические основы Вселенной, психологические и моральные основы нашей маленькой, человеческой ее части и так далее.