С бурей и грозой соединил свой грозный приход.
Жертвенниками повелел украсить свой путь. Объявил себя царем вселенной. Свободного человека претворил в раба.
И, в порыве дикого фанатизма, ринулись к нему обезумевшие люди.
Безобразной и грязной толпой ринулись.
Испугались радостей жизни и требовали себе муки!...
А за ним следовал третий.
Изможденный, в изорванной багрянице, с ослабевшим под пыткою телом.
Пастушеский посох в руках, маленькая шапочка.
И два глаза.
И кто смотрел в эти глаза, кому удавалось раз взглянуть в них, не уходил из под их влияния.
Они преследовали его сладким и неумолимым кошмаром.
Они обещали ему блаженство, которого до сих пор не испытывал ни один человек, потому что оно лежало вне человеческой природы, потому что дать его не могло ни одно из человеческих чувств.
И за призрачное блаженство, за мираж блаженства, он властно и неизменно требовал отречения от всего человеческого.
Он звал к духовному подвигу, и в средствах осуществления его был целен и безжалостен.
Всякое проявление свободной плоти рассматривалось как соблазн, с которым требовалась самая ожесточенная борьба, хотя бы для этого пришлось отрезать собственную руку, и собственный глаз вырвать из орбиты.
Огненными, кровавыми терниями был уложен путь царственного вождя. Путь к достижению, при посредстве реальной, братской любви, фантастического, неосуществимого царства.
Мечта уничтожала действительность.
Любовь, и не взятая широко — всеобъемлющая мировая любовь, а только ее отдельное проявление, в форме незлобливости людей по отношению друг к другу, сострадательности и милосердия, и то лишь как средство, а не как цель — такой лозунг не мог привести человека к рулю мироздания.
И все-таки массы пошли за ним, за его чарующим призраком, за его умиротворяющим и облагораживающим душу учением.
6.
Он прошел, но миллионы его последователей остались в мире, каждый по своему толкуя его учение.
Рабы и князья жизни.
Кроты и соколы.
Серая моль и ослепительно белая бабочка.
Грязная нежить и любящие дети солнца.
Предатели и мученики.
Предатели гнались за мирскими выгодами, продавались за деньги и торговали священным словом завета. Вековую ложь облекали в сверкающую ризу правдивого учения. В заплесневелые сосуды лили молодые, благоуханные напитки.
Мученики, шаг за шагом, создавали новое, заповедное царство всесветной любви.
Они перенесли его с призрачного неба на твердую землю, фантастическое сделали осуществимым.
Их было много.
Они шли десятки веков — фанатики, безумные, иступленные, презирающие жизнь, сильные непоколебимостью своей веры.
В богатых одеждах и рваных рубищах, в раззолоченных тогах, в латах и панцирях, в бархатных баретах и шитых кафтанах, в сверкающих мундирах и суконном платье свободного покроя.
Терновые венцы и белые повязки украшали их голову; красные ленты и грубые веревки обвивались вокруг шеи.
В саванах, в белых саванах двигались торжествующие и ужасные полчища.
Поражали словом и мечом, вдохновенной мыслью и отравленным порохом.
Чудеса творили.
Ненависть и месть заставляли служить благодатному делу любви.
У красных фонарей совершали исступленные молитвы. Себе молились. Кумиру самоотречения приносили себя в жертву.
В предсмертных муках извивались у его холодных, бесчувственных ног.
И шли, шли озаренные закатным багрянцем...
Совы бежали от утреннего света.
Ряды предателей редели.
Кроты уходили в норы.
Грязная моль погибала в голодных корчах.
Рабы сдавались, падали перед долготерпеливым торжеством любвеносцев.
И только необъятное полымя не знало страха.
Неумолимое и всекрушащее подвигалось оно вперед — безразличное к добру и злу, к красоте и безобразию, к ненависти и любви, одинаково смертоносное для кротов и соколов.
Оно сводило на нет вековую работу мучеников — строителей, разоряло светлое здание их грядущего нового царства, подтачивало мир в самом его основании.
Жизнь человека делало бессмысленной и бесцельной.
И гибли в нем сотни и тысячи жизненных бойцов, каждый день, каждый час — безостановочно, бесследно.
Люди гибли.
Гибли сознательно, во всеоружии, в отчаянной схватке с врагом, и гибли, не видя врага, не отдавая себе отчета в его близости и мощи, не желая понять всей опасности разъяренного огненного чудовища, погруженные в свои мелкие дела, низменные счеты и распри.