Люди гибли!
И не было выхода.
Смерть, смерть кругом.
Черные пространства без воздуха, черные шары удушливой копоти, черные тени.
Тянутся бесконечные руки, настигают, схватывают.
Бесноготные, беспалые.
Бежать!.. Некуда.
Жить! — Не стоит.
Не родиться, вернуться в утробу матери, укрыться в ее потайном хранилище! — Нельзя.
Я.
1.
Испокон веков, брошенный беспощадной рукой в самые недра земли, придавленный тяжестью земной коры, тяжестью каменных гор и непроницаемых ледяных глыб, лежал я и задыхался.
И не мог задохнуться.
Длинные ноги были отдавлены, грудь сплюснута, застывшие руки недвижимы.
Только дух жил, только мысль работала.
Исполинские узоры чертила в безграничных пространствах, обнимала миры, проникала в заповедные тайны.
Жила.
Засыпала минутами — утомленная, погружалась в бессознательность, и опять оживала — язвящая и проникновенная.
Но тело болело. Физические муки связывали.
И, в один из величайших духовных подъемов, когда мировая тайна казалась обнажившейся, безграничность измеренной, а стихия порабощенной, когда седая борода разбитого гиганта жалкой, вытертой тряпкой болталась в моей руке, и сам он, старый и сгорбленный, с посиневшим, поджарым телом и большим уродливым животом корчился под ударами фантастической плети и жалобно выл о пощаде — мое я отделилось от меня и пошло в мир.
Гордый, огромный человек вышел в мир, вышел из недр земли, чтобы победить небо.
— Подними рычаг — еле звучал ему вслед мой глухой, измученный голос. Подними рычаг.
Но спасительный рычаг был невидим. Тонкая паутиновая проволока скрыта между грубыми материковыми глыбами.
Надо было острыми искусными пальцами раздвинуть сплоченную массу, тонкими щупальцами уловить едва осязаемое.
Щупальцами все той же мысли, мысли паука, мысли искушенного зверя, движущимся комком нервного волокна.
Позвонки сломать, мозг обнажить, отточенным крючком зацепить за нервный узелок и вытянуть его — живой, трепещущий.
О необъяснимое страдание! О радость светлого обретения!
И он шел, шел вперед — неизмеримый человек, мое я.
К силе, к свету, к освобождению.
К небу! Чтобы опрокинуть это заносчивое, это надоевшее небо.
И тело попрежнему болело.
— Подними рычаг!
2.
Я следил за ним.
Мой взгляд острым соляным раствором прожигал твердую корку материка, делал ее прозрачной, сквозной, и я видел, все видел.
Я радовался его успеху, его возвеличению.
А каждый его промах заставлял мои обнаженные нервы болезненно сокращаться.
И я страдал неизъяснимо.
Я видел его — лучезарного, в белой одежде, в черной одежде, усыпанной сверкающими звездами...
Стол.
Гигантских размеров труба.
Купол неба над головой — звездного, вечернего неба.
Неба — врага, неба — неразгаданного ненавистника.
Смотрит и чертит.
Чертит и вычисляет.
Разгадывает сложные построения при помощи простых вычислений.
Линии на небе, линии на бумаге.
От звезды к звезде проведены черные магистрали.
Сеткой оплетено небо, сеткой окутана земля.
Обозначенное в безграничном пространстве точно обозначено на ограниченном чертеже.
С внешнего сдернуто покрывало. Казавшееся тайной стало доступно многим.
Нутро, нутро только попрежнему скрыто.
— О когда же ты вскроешь нутро!
3.
Вскрывает, вскрывает!
Нет, только подготовляется к вскрытию.
О нажми, рычаг, дай мне вздохнуть свободнее, пошевельнуться, чтобы яснее видеть твои творческие начинания.
Ты забыл обо мне.
Нет! Нет!
Опутали, опутали.
С чертежей перевели на землю.
Уже не воображаемые линии — железные пояса.
Опоясали землю.
Двойным поясом опоясали.
Маленькие люди — черные, загорелые. Комки колоти с светящимися зелеными глазами.
Катятся.
Четыре колеса выковали. Водрузили на них большой чан с водой.
Закрыли чан. Под водой огонь развели.
Закипело неугомонная и пошла бурлить.
Бьет ключом об чугунные стенки.
Наружу рвется и гонит, гонит колеса по бесконечной черной колее.
Дорогу! Человек едет.
4.
Мало, мало этого.
Снова запрыгали юркие шарики. Комочки копоти с светящимися зелеными глазками.