Багряной лентой опоясан вещий, созидающий дух долготерпеливого человека.
Черные кудри горящими змеями разметались по тяжелым складкам кроваво-черной одежды. Вместо щита, пылающая тысячью огненных знаков — необъятная книга в его руке, вместо меча — карающий язык безначального слова.
Взгляд его и грозен, и ласков. И пленителен, и страшен всепобеждающими огнями разума, которые он излучает.
Я люблю его — ты его ненавидишь.
Я молюсь ему — ты боишься его.
Он предвещает конец твоего могущества, смену одного царства другим.
И не громогласной трубой, не резкими звуками шумных литавров возглашает он наступление нового мира.
Звуковая мечта, мелодичная краска отдаленной симфонии, благоухание едва слышных серебристых полутонов, чарующими аккордами сопровождают его победное шествие.
Победа
1.
— Еще! Еще!
Рычаг подался. Вековая тяжесть сдвинута с места.
Неужели освобождение наступит?
Гнет беспрерывных терзаний, мучительное сомнение и ликующая надежда, и новые сомнения побежденного, обезцарственного царя, измученного пыткой, обессиленного кандалами, говорит во мне.
Но бодро отвечает голос моего я:
— Титан, я возвещаю тебе освобождение.
— Подними же, подними же рычаг! Нажми сильнее. Вот так!
Руки! Руки!
Я поднимаю руки.
Ноги... Колена сгибаются.
Еще одно усилие...
Безумные хохоты грома пронеслись по горным вершинам.
Своды мрачного купола пошатнулись.
Убийственными огнями, дикими стрелами молний засверкали черные тучи.
Полосатая радуга рассыпалась по небу разноцветными лентами.
Свивались и развивались, гигантскими гусеницами ползли, шипели; сходились, образовывали зловещие, призрачные узоры, и расходились — одинокие и пылающие.
Земля содрогалась.
Я согнул колена и сел.
Сел, потому что встать еще не мог, потому что жилы были налиты свинцом, а черные пролежни, кровавыми, гнойными ранами, жгли тело.
— Легче ли тебе?
— Легче.
Неизъяснимые муки искривляли лицо. Слабые плечи изнемогали под тяжестью едва приподнятой земляной коры, но надежда оживала и примиряла с мучениями.
— Нажми еще.
Напрасное усилие.
Твой подвиг не довершен.
Смотри — полымя пожирает людей.
Слышишь его треск, его опустошающий вопль? Вопль безумного торжества?
Стон животного вожделенья, отвратительная жадность пресыщенного.
Оно бросает жертвы едва добитыми и ползет за новыми.
И их сокрушает окровавленным ножом, и дальше, дальше несется в бешеной вакханалии.
Видишь его раскаленные языки?
Его смеющуюся пасть?
Огромный живот на карликовых ногах?
— Живот великана-людоеда, акулы, удава.
Живот чудовище, живот сам по себе, независимый организм, котел-автомат, тысячесильная машина!
Он переваривает беззащитных людей с мясом, с костями, с нервами.
И только мозг, мозг остается непереваренным.
Выбрасывается наружу при помощи особого клапана. Образует гору.
Несокрушимая, святая гора человеческого мозга!
Но вещество его лежит инертное. Недвижимая, обессиленная масса.
Благородная масса, лишенная импульса, обезжизненная, запуганная случайным, порабощенная необъяснимым.
— Потуши пламя и зажги мозг!
Потуши пламя и зажги мозг!
Я! Мое я! Слышишь ли ты мой призыв? Мое повеление?
Потуши пламя и зажги мозг!
2.
И, сидя уже, я смотрю, как, расправив утомленные члены и снова гордо подняв измятый в борьбе, но еще целый, окровавленный, но не заржавленный щит, человек пошел против стихии.
— Куда? Куда ты идешь, бедный пигмей?
Полымя даже не смотрит на тебя.
Оно пожрет тебя, не заметив твоих усилий, не зная твоих дерзновений.
Распростертые ниц лежат тысячи его жертв.
Миллионами трупов уснащена земля.
Земля гниет и воняет.
И весной, когда снег тает и расплывается, и мороз освобождает ее из своих клещей — голодные собаки собираются на кладбище и роют падаль.
И пресыщаются.
И, пресыщенные, празднуют праздник самого длительного, самого щемящего сладострастия.
Но и их радость мимолетна, и их похотливые инстинкты ограничены.
Гнетущим законом случайности, законом природы, случайным законом насилия связаны их свободные тела.
И они, и они гибнут в том же полыме...
Что ты перед ним?.
Смотри. Красная медведица идет на тебя.
Молись.
Молись всемогущему.