Падай, и погибай в молитве.
Или спасайся скорей от чудовища.
Укройся в комнатах, пока оно по запаху не разыщет тебя и не прикроет своей скальпирующей лапой.
Укройся в камышах.
Видишь озеро?
Озеро или болото.
Окруженная огоньками, яркими игрушечными фонариками, в камышах лежит девушка — полуженщина, полуребенок.
Хрупкое, тонкое тело обнажено.
Ноги разметались широко и призывно.
Длинные белые руки небрежно закинуты за голову.
Нервно вздрагивают белые упругие грудки.
Губы полуоткрыты для поцелуя, пульсирует голубая жилка на шее.
Искрятся глаза в предвкушении радости.
Возьми ее!.....
Но ты проходишь мимо.
Сосредоточенный на безграничном пространстве глаз не рассеивается мелкими перспективами.
Яркая мысль усиленно работает в одном направлении.....
Сзади тебя идет юноша.
Он плавает мельче, он накроет прелестную девочку в кустах.
Оглянись!
Он уже возле нее.
Улыбаясь шепчет ей что-то, и она отвечает ему — радостная и готовая.
Тронул ее за руку; она не отняла руки.
Ближе подвинулся к ней, и она потянулась ему навстречу-
Их стройные тела сомкнулись, сжались в одну красиво-подвижную форму.
Слиплись в сухом поцелуе раскаленные губы, душистые струйки встретились в сладострастном спазме.
Красная медведица близко.
Красная медведица подходит к ним.
Оглянись!
Она подняла свою беспощадную лапу. И они видят ее.
Они смотрят на нее с ужасом, чувствуют приближение гибели, и... все-таки не бегут.
Отчего?
Нега разлилась по их членам, сладостно ослабели ноги, отяжелевшие руки безвольно сплелись в полудремотном объятии.
Пусть гибель, пусть все, что угодно, только бы еще секунда, еще миг вожделенного отдыха!
Да и что за польза была бы в бегстве?
Такая же, как в борьбе?
Все равно — смерть.
Ползет, поднимается, застилает горизонт всесокрушающее полымя.
И только ты, маленький, идешь на него.
Сидит старик с огромной подзорной трубкой, считает звезды, и, по их течению, хочет определить мировую судьбу.
Юноша, в блестящих сосудах, с торопливой страстностью смешивает различные химические элементы, составляя эликсир жизни.
С безумным взглядом, средних лет человек, возбужденный и сосредоченный, силится проникнуть в одухотворенную жизнь окружающих нас и нам невидимых предметов. Путем отвлеченных умственных выкладок и необоснованных догадок старается перейти за грань потустороннего. Истерическими криками и болезненными образами расстроенного мозга дополняет свои искания.
Дородная баба и чахоточный рыжебородый профессор налегли на стол и, в ответном треске насилуемого дерева, ищут тайну жизни.
И всем одинаково грозит красная медведица.
Неучи и шарлатаны!
Назад!
Учиться!
Все бросить, и узкими тропами, путем кропотливой вековой работы, медлительно и благоговейно подступать к священному храму истины.
Вы вышли в бой с непригодными средствами.
Царственный боец не возьмет вас в свою дружину.....
Но долой, долой мертвый хлам.
По мере того, как ты приближаешься к роковому полыми, ты делаешься больше; ты уже не маленькое дитя смертного, ты напоминаешь изваяние — холодное и неумолимое.
Твоя тень, широкой и длинной полосой, легла на землю, и конец ее чуть-чуть прикрыл пламя.
Ты застилаешь его.
Схватка! Схватка!
3.
Темно-зеленая, светящаяся и чешуйчатая, змееобразная полоска показалась на востоке, проскользнула на запад и разрезала небеса.
Взвился голубой звездный занавес, и сразу открылись неприступные высоты Тибетских гор, Олимп и Арарат.
Седые и утомленные старцы появились на вершине Олимпа.
На костяной остов, с длинной и редкой бородой походил могущественный когда-то Зевс.
Картонный жезл едва держался в дрожащей от старческой слабости и пьянства руке, голова тряслась, тускло и равнодушно глядели из покрасневших, гноящихся век глаза.
Всякое желание казалось угасшим, убитым полной импотентностью — физической и духовной.
Сверкавший трон почернел.
Позолота местами слезла, и обнаружился дешевый сплав прикрытый фольгой.
Старец едва двигался, едва ронял слова, и часто не те, которые хотел произнести.
Не бодрее Зевса были и другие обитатели Олимпа — отжившие тени славного времени.
Больше жизни еще казалось было в Аполлоне, но и то не естественной, здоровой и сильной жизни прекрасного бога, а жизни старого, износившегося развратника, подогретой дешевым греческим вином, которым люди заменили ему нектар.