— Тебя били?
— С чего ты взяла?
— А ухо?
— Однажды упал…
— А девчонки любят? С таким ухом?
Я отрицательно встряхиваю головой.
— Зря: я думаю, тебя можно любить.
— Почему можно?
— В тебе есть то, чего нет в других.
— Но такое есть в каждом, что-то свое.
— Ты, кажется, цельный. Хотя и корявый. Может быть, от этой работы? На руках у тебя много мозолей. Я полюблю только цельного. В человеке все должно быть прекрасно. Эта чеховская истина вечна. Но я не очень-то признаю, когда пороки так, знаешь, быстренько лечатся. Да, с пороками умирают. А наши художественные произведения показывают обратные примеры. Они частенько бессовестно врут. Я им не всегда верю. Надо выработать в себе непримиримость к плохому. В конце-то концов порочный человек пусть заражает порочного. Хорошее — с хорошим, плохое — с плохим. Такая моя философия. Хотя я ее не всегда придерживаюсь, — Ася задумывается, положив голову на колени, и смотрит в траву. — Жизнь, конечно, куда сложней. Я понимаю.
— Люди, значит, первого и второго сорта? — спрашиваю я, плохо понимая ее.
— Ну, здесь, в тайге, пропорции другие, — она поднимается, поправляя платье. — Хочу, чтобы мой молодой человек доставлял мне лишь хорошее.
— А ты ему?
Смеется, мигает длинными ресницами:
— Я подарю ему улыбку… Так у тебя, правда, нигде нет девчонки?
— Правда. Что мне врать?
— Но была?
— Как у всех.
— У тебя есть ее фотокарточка?
Я вытаскиваю из потрепанной записной книжки мятую карточку какой-то очень красивой девушки с высокой прической: я нашел ее в Москве на Ярославском вокзале. Ася долго рассматривает, потом возвращает.
Спохватывается:
— Идти надо. Обед ведь кончился.
— Мы встретимся? Я соврал тебе про девчонку.
— Так ее не было?
— Да.
— А кто же ты? Кто ты вообще такой?
— Кто я? Не знаю. Не в рубашке родился, как некоторые.
— Ты любишь деньги?
— Нет. Там, на Волге, наши скучали: «Ах, гады чистые, интеллигентики — сотнями загребают в месяц». Мне было смешно слушать. Около банка, когда мальчики в нем «работали», а я дежурил, этот дурман ударил в голову. Жизнь нарисовал, аж рот разинул, идиот, от собственной фантазии. Но все проходит. Это поэт верно подметил. Хочу чего? Звезд доставать я не собираюсь. Шумные аплодисменты не по мне. Остап Бендер правильно изрек: «Не надо оваций». Что надо? Дьявол знает. А что-то надо. Три нормы дать могу, чтоб и меня — на Доску почета. А кто меня такого посадит туда?
Что-то я в самом деле разговорился. Отчего-то хочется выговориться и понравиться, наверно. Только и слова корявые, кажется, получаются, как я сам…
Мы долго сидим молча.
— Так мы встретимся?
— Если ты хочешь…
— Я очень хочу, — говорю я.
— Тогда в семь. Тут же, около речки. Сегодня в семь. Хорошо?
— Какой разговор!
Акимов встречает воркотней:
— Где черт носит? Пора тол закладывать. Зубрилов вон лается.
Второй день мы рвем «Сопку Маньчжурии» — паршивый земляной козырек, который нам мешает. Земля — что-то среднее между камнем и плотным слоем глины. Один взрыв пятикилограммовой шашкой пробивает лишь небольшую ямку. Стоит адская пыль, нет ни дуновения, одна духота.
Акимов потерял свою серую, блином, фасонистую кепку — ищет, чертыхается:
— Куда делась? Сидела на башке… Черт!
Четыре часа отбегания, пригибания и глотания пыли выматывают нас окончательно.
Я ложусь животом на горячую землю, закрываю глаза. Мне это не в новинку, видел и похуже, но добра все-таки маловато. Саднит ушибленное колено, в глазах от усталости и жары желтые мухи. Губы склеиваются. Я уже не слышу гнуса — его, кажется, здесь меньше.
Минут через пятнадцать Акимов трясет за плечо.
— Вставай, дернем.
В руке бутылка наполовину с водкой. Пить в жару — последнее дело. Но я глотаю острую жидкость — не то спирт, не то водку. Бубнов осоловело, без очков, мигает на нас из куста.
Акимов вздыхает.
— Ах, житуха… проклятая.
Я знаю, что от него ушла жена, успокаиваю;
— Вернется.
— Вряд ли. С фасоном. Ты ее не знаешь. А я плевал.
Приезжает на грузовике Зубрилов. Только теперь замечаю, как сильно сдал он за последние дни, осунулся. Длинней стал нос. В уголке рта потухшая папироса.
Начинает дико ругаться. Я ни разу не видел его таким освирепевшим. Этот человек, вероятно, не может жить для себя. Один костюмишко на вешалке болтается.
— С шурфом сегодня покончить! — кричит он. — Завтра будем делать подчистку, а послезавтра сюда придут уже машины со шпалами. Считаю, что дошло? — резко поворачивается и лезет в кабину грузовика.