И, несмотря ни на что, работаем. Бубнов и четверо рабочих обслуживают бульдозер и грузят породу на самосвалы. Прибыло пополнение: группа молодых парней. От них узнаем: кончили срок службы — и сюда, гнусовую тайгу покорять. Баян привезли. В житве несколько повеселело. Я тружусь на пару с Акимовым.
Какие-то скрытые, невидимые простым глазом силы все время толкают нас друг к другу так же неотвратимо, как закон инерции толкает пущенные на путь вагоны.
В нас, видимо, сказывается родство душ. Мы точно спутаны одной веревкой. Я благодарен Акимову, что он молчит, он мне — за то же самое. После пафоса и рыданий уже больше не разглагольствует, посерел и похож на вяленого сазана.
Иногда Акимов гундосит песни. Бриться он бросил. По моему предположению, у него должна вырасти роскошная бородка.
Мы пилим ели. Это старые крепкие деревья. Смолой измазаны куртки и руки. Смола как спирт — даже кружит голову. Во время перекура мы иногда разговариваем. Начинает, как обычно, Акимов:
— Надолго думаешь задержаться?
— Время покажет.
— Что мы заработали: псу под хвост!
— Пропиваешь.
— А ты?
— Я коплю состояние.
— Зеленый наив. Увезешь ревматизм и прочие дары.
— Иди к черту! Тошно! Нам хорошо платят. Не пей.
— Про меня что-нибудь знаешь?
— Знаю.
— Уверен, что зря выпустили?
— Отстань.
— Я сильно трудился, Алексей.
— Где маячил?
— Триста километров от Вологды. Места не столь отдаленные, но памятны. По гроб не забуду!
Акимов молча скрипнул зубами.
Подходит Зубрилов. Куртка, лицо, брюки — все в грязи. Как всегда, деятельный.
Просит закурить. Объясняет, что делать дальше: будем рвать крутой склон оврага, нужно завалить его, сюда прибывают грузовики, бульдозеры, экскаваторы, — словом, готовится штурм. А мы уже и так еле волочим ноги.
— Тол закладывайте прямо по флажкам. Давай, ребята, — Зубрилов взглядывает на часы. — Минут через тридцать-сорок придут машины.
Бикфордов шнур тушит дождь: нам приходится укрывать его еловыми лапками. Пока огонек скользит под зеленью, мы отбегаем. Тычусь лицом в мокрую траву, в раскисшую землю. Земля скрипит на зубах, ею забиты уши и ноздри, трудно дышать.
Акимов сипит в ухо, но я не слышу — видимо, матерится. За дождем плохо видно движение машин, но гул моторов в перерывах между взрывами стоит очень сильный.
Нас отыскивает Бубнов. Что-то сует нам в руки.
— Лопай, ребята: Ася угостила. Велела всем дать.
Изюм без косточек, сладкий и пахучий. С тех пор как встретил в столовке, больше я ее не видел. При упоминании о ней во мне начинает дрожать тонкая больная струна. Раскисаю, что ли?
Нет, другое… Из темных тайников души черной липкой мутью поднимается обида. Пленкой застилает глаза. На них наворачиваются слезы, горькая, разъедающая накипь. «Сопляк зеленый!»
Кто-то темный склоняется ко мне.
— Двигайте к бульдозерам. Что вы уши развесили?
Зубрилов неутомим, как ишак, и мы трусцой бежим за ним по испаханной гусеницами земле.
Воздух пропитан гулом моторов. Люди молча двигаются во всех направлениях. Мы этот сволочной овраг должны во что бы то ни стало одолеть к утру. Нас все время подстегивают какие-то графики, планы, чья-то воля заставляет бегать, орать, потеть до изнеможения.
Я тоже захвачен вихрем. Дождь усиливается, собственно, мы его уже не замечаем: ноги переставляем механически.
Скорей не наяву, а во сне доносится разговор:
— Бомбить бы самолетами.
— Толу не жалейте.
— Легче, по ноге ударил.
— Свистунов, гони машины.
С ног до головы окатывает грязью. Я отряхиваюсь. Глаза налиты водой: перед ними серая пелена. Протираю кулаком и снова берусь за лопату. Ручка жжет ладони, выскальзывает, точно живая рыбина.
Швыряю землю на зубья экскаватора, тугое тесто глины никак не хочет поддаваться воле машины, но рабочие руки все могут.
Сталкиваюсь с Акимовым. Лицо его вытянуто, и нижняя губа отвисла. Мы с остервенением вонзаем лопаты. Теперь нигде не слышно разговоров. Теперь говорят и поют машины, напрягаются наши мускулы. Изредка кто-нибудь чертыхнется. Хруст отваливаемой земли, звяк железа о железо, глухой шорох, надорванный вой грузовика, ползущего с породой из оврага… Постепенно в сизой мути проступают контуры тоннеля.