Наверное, уже много проходит времени — возможно, полчаса, сорок минут? За это время кто-то мимо стучит каблуками. И все шелест, шелест… бумажек. Загораживаюсь, а в них — голубенький дымок легкой жизни. Дачка из нагретого камня вырисовывается за окошечком, протяни руку — море. Бархатное. Раз живешь — другую жизнь на этом свете по разнарядке не выписывают. Хватайся!..
— Иди. Туда. Вниз. Скорей! Скорей!
Лицо Акимова прыгает, в левой руке сжимает чемодан. Он его взял около кассы и стал выходить первым. Сильно прихлопнул дверь.
Там, с той стороны, задергали ручкой. Не успеваю моргнуть глазом, как рука Акимова сует в замочную скважину свой, припасенный ключ. Щелчок…
За дверями крики, Кажется, голос дяди Коли, Люськин пронзительный. Судорожно барабанят. Орут в телефон.
— Скорей, идиот! Ну?!
Толкает в спину, дышит в затылок.
И я скольжу по истертым ступеням черного хода нетипового дома.
— В тот переулок. Не беги. Улыбайся!
Солнечный свет ослепляюще ярок — режет глаза.
Парадный вход в банк вместе с нашей «Волгой» скрыт желтой облупленной стеной. Мы и скользим, как тени, вдоль нее.
Переулок виляет, мы ускоряем шаги, и на нас надвигаются почему-то черные, как уголь, спасительные ели — они и укрывают от погони… Чулюканье воробьев поднимается до звуков целого оркестра. Мы все дальше уходим, судорожно несемся от серого дома. Все дальше, навстречу своей погибели.
Никогда не думал, что в такой вечно сонной рябой развалине, как Акимов, столько энергии и оптимизма.
В тоскливых жалобах его на жизнь я улавливал лишь одно — разложение. Сейчас он весел и деятелен.
Чернуха исчезает из горизонта. Тайга смыкается за нашим следом. Она вокруг и над нами — черная и немая.
Под молодой березой валимся на траву. Сил больше нет. Я зарываю в траву лицо. Горячечный зной меда вытесняет все: стройку, Асю, Акимова и это небо с вылинялыми облаками — все начисто. Я хочу одного: зарыться и умереть. Но через некоторое время меня будят звуки слов. Акимов стоит на коленях, как идол, и истерично хохочет.
В раскрытом чемодане — туго спрессованные зеленые и красные купюры. В глазах мельтешит, я протираю их подолом рубахи — не галлюцинация ли? Тогда хохочу и я. Мы стоим вдвоем на коленях перед чемоданом. Мы перебираем эти плотные, пахнущие единственным — деньгами — пачки и все не верим глазам. Приступ смеха проходит. На каждой пачке стоит цифра. Из штанов Акимов извлекает огрызок красного карандаша, нанизывает колонки цифр на крышке чемодана. Мои глаза не успевают бегать за карандашом.
Невероятно хочется пить.
Акимов что-то орет в самое ухо. Постепенно осмысливаю. Он называет цифру. Ну да, страшную цифру. Не что-то отвлеченное, а реальное, как то, что сейчас наступает вечер. Я столбенею.
Акимов сдавливает железными пальцами мой локоть.
— Возьми в руки башку! Пойдем ополоснемся. Тут, кажется, ручей.
Не раздеваясь, плюхаюсь в воду, пью. Холодная, родниковая, она ломит скулы. Ныряю еще четыре раза. Выбираемся на берег и снова садимся под березой.
— Давай пожрем, кой-чего прихватил, — он извлекает из травы сверток, раскручивает. — Поезд без четверти четыре утра. Раньше в город показываться нет смысла.
— Куда мы поедем?
— План примерно такой. Сойдем, не доезжая Казани. Пересядем на другую линию. Нас овеют кавказские ветры. Там много наших.
— Ваших?
— Не отделяйся от кровного ствола. Я сказал — наших!
Насытившись и напившись ручьевой воды, я с наслаждением растягиваюсь на траве. Сумерки опутывают лес, лишь далеко золотой щелочкой рдеет закат. Но вскоре он угасает.
Акимов опоясывает ремнем чемодан, ложится рядом со мной, намотав конец ремня на правую руку.
Где-то справа кричит филин. Равнодушно, вернее, немножко жалобно отзывается выпь.
— Не страшно? — голос Акимова полон злой насмешки. — Не бойся. Основа — паспорта. В Сочи есть приятель. Сработает чисто. Он может. Оттуда махнем на запад, в Литву.
— Нас застукают.
— Я так мрачно не настроен. Мы женимся.