Он молча пошел следом за женой и подумал о том, что когда-то нечаянно оступился, сойдясь с ней, так с тех пор и падает в пустоту и все летит, летит, как во сне, не в силах остановиться.
Счастлив тот, кто без страха и упрека может услышать безмолвный, но неумолимый для больной совести голос мертвых, оставивших после себя мир и жизнь и уже забытых… Егор слышал эти странные голоса, но бреда тут не было, а явь стояла, как и память, на обеих ногах около него.
…Приникая к земле русой головой, смертельно раненный Акулин шептал тогда в холодном январском поле после боя:
— Засеять бы землю одним добром… Уберегись, Егор!
Много сеял он, казниться ему нечего. Но всему виной его сердце, чем-то недовольное, еще с детства привыкшее не искать покоя. Работал — совесть свидетель. И если ветер иногда приносит слова погибших, то это упрек уже не прошлому, а настоящему.
Да и как упрекать старые раны?
Егор вылез из постели и сел, с непонятной грустью прислушиваясь к яростному петушиному крику. Сквозь плотные двойные рамы он просачивался сюда, оседая в пыльных цветах, в тяжелых шторах. «К хорошей погоде», — подумал он. Вмятина в перине хранила тепло жены. Он с удивлением и отчужденностью скользнул взглядом по тесно уставленной комнате. Седьмой год он уже так смотрит — то равнодушно, то бунтующе.
Он прислушался: в кухне был слышен топот шагов Варвары, и в голове у него завертелись колючие мысли. «Жизнь, елки точеные, но я-то не канарейка и не попугай, чтобы веселить кого».
На базар он не пошел, не встал, зная, что заглянет туда днем, но уже с другой целью…
Варвара топила печь. Много ли нужно на семью из двух человек? Но каждое утро в ее руках ухват, который то двигает, то выдвигает из печи чугуны. Егору казалось странным, что они поедают все приготовленное ею — так много?
Варвара обернулась к Егору:
— Люди не брезгуют. Тебе-то, святому, ничего не требуется… Дурочку нашел. Об жизни хлопочу, зараза ты этакая!
Начиналось известное… Егор обессиленно облокотился о подоконник.
— А для кого все? Зачем нам? Дом построил. Ради кого еще? Не хапай!
Варвара выронила половник.
— Святой! Гляньте-ка, люди, святой отыскался!
Махнув рукой, шагнул в сени.
Ледяная колодезная вода освежила расслабленные мускулы. Он наскоро утерся, надел пиджак, меховую шапку, мельком увидел себя в зеркале — желтый, с запалыми щеками, какой-то незнакомый, больной, но с блестящими, молодыми и зоркими глазами человек смотрел на него.
«Я плоховат… За последний год сдал». Егор, не оглядываясь на Варвару, заспешил наружу.
«Интересно: страшно это или преувеличенно?» — подумал Егор, выйдя на крыльцо, впервые размышляя о смерти как о последней работе, которая должна свершиться как завершение жизни.
Над крышами домов прямыми синими палками стояли дымы. Красный пожар восхода зажигал леса на Длинной версте, он растекался все шире, соединяясь с небом, и какая-то радостная тихая музыка была разлита в морозе.
Егор тронул валенками снег — он звучно заскрипел, застонал и запел — и стряхнул с себя горькие мысли. Он пошел быстро, легко и бесцельно вверх по улице в ту сторону, где был огонь восхода, откуда занималась всегда жизнь нового дня.
Самым отрадным местом в этот ранний час в Глебове был базар. Туда стекались машины, возы, люди почти изо всех сел и деревень района. Квадратная горбатая площадь была огорожена деревянным забором с покосившейся аркой и выцветшими лозунгами, призывающими как можно больше вырастить хлеба, надоить молока и внедрить прогресс.
Егор вошел в эту арку, огляделся…
Базар дышал ему в лицо запахом коней, потной сбруи, бензина, поросят, молока, калины и клюквы.
В морозном чистом воздухе все это чувствовалось до боли и радости в груди. Он долго стоял посреди гомонящей, орущей веселой толпы мужиков и баб с красными, исхлестанными ветром лицами, наполняясь и сам непонятным ликованием. От тесноты, от мороза, крепких запахов, обступивших его, становилось легко и свободно. Но не одно желание потолкаться по базару тянуло его. Кто-то невидимый все время понуждал Егора вести войну с хапугами и спекулянтами. Не его дело, не милиционер, а смотреть спокойно не мог, как сновали меж рабочего народа проворные люди, что-то предлагая из-под полы.
И, едва оказавшись за аркой, он включился в базарную жизнь — искал дядю с разбавленным водой молоком, но тот исчез, заметив Егора, — у него были и раньше с ним стычки. Он долго еще ходил позади возов, где пахло летом, высматривая дядю с молоком, спекулянтку с самогоном, но те пропали бесследно, и направился к арке.