Подойдя к бане, они увидели Алексея Сивукова, который был их приятелем и ждал тут с веником под локтем, совсем молодой, лет двадцати семи, толстый, медлительный и вялый, точно он всегда спал, даже когда шел, и только по странной причине не падал.
— Привет пролетариату, — сказал Алексей, улыбаясь тремя железными зубами.
— Готово? — спросил Осип.
— Натопили — люкс: уши горят.
— В магазине был?
— Бутылки ждут, ребята.
Алексей работал в конторе коммунального хозяйства шофером, но пятый день гулял отпуск, от чрезмерного употребления опух, позеленел и казался пожилым человеком.
Они разделись в предбаннике, где было холодно и неуютно, как в голом осеннем лесу. Алексей телом был белый, гладкий и напоминал скобленую, вымытую рыбу, перепоясанную ремешком.
Войдя в парилку, где стоял обжигающий зной, Осип сказал:
— Нагинайтесь, газу дам.
Он зачерпнул полный ковш холодной воды, опасливо присел, размахнулся, секанул струей по раскаленным камням — оттуда столбом выполз синий зловещий дым, он подхватил огнем уши и волосы, словно их и вправду зажгли. А Егор крикнул в раскаленное пространство:
— Еще! Еще!
В печке клокотало и гудело на все лады.
Осип раскорячился, обеими руками сжал зеленый, запаренный, пахучий веник и, ошалевая от радости, приказал:
— Ложись на полок! Луплю!
Веник вжикнул, описав дугу, засвистел, заухал, замолотил по острым, тощим лопаткам, по длинной спине, где-то над осклизлым парным полком моталась увертливая голова Осипа, неслись нечленораздельные крики, и качалась, прыгала электрическая лампочка под потолком.
Одетые, распаренные, пили водку в предбаннике. Осип нюхал корку хлеба, выворачивая хищные губы, подвинул к ним стаканы:
— Ну, за счастьице, поехали!
— Сильна, мерзкая!
— Зверобой, — сказал Алексей. — И что хорошо: на психику не действует.
«Эх, здоровые мужики! А ведь я им завидую, черт возьми! Простые и, может, грубые, а живут — молодцы — на полную катушку. Был и я… Ну врешь, еще не весь вышел!» — Егор упрямо сжал губы.
— Звякнем стаканами. Соединим!
— Какой разговор!
Звякали, соединяли. Пахло луком, водкой, веником, баней.
Потом, гнусавя, начинали петь разную смесь, через пень-колоду: куплет из одной, из другой песни, звуки то взмывали вверх, то падали, всхлипывая и рыдая, — пьяные глотки, не подчиняясь разуму, выводили немыслимые мелодии.
Наступила тишина. Осип в этот миг попал во власть каких-то возвышающих его душу чувств, зрачки его сузились, наполнились чистым светом, лицо побелело, он быстро провел ладонью по горлу, взъерошил волосы и вдруг запел высоким мягким голосом:
Осип, не в силах усидеть, полусогнувшись, вскочил, размахнул руками, словно хотел ухватить ту далекую пору, вырвал лишь жалкие перышки и вытянул на самой высокой, рыдающей ноте:
Сильные звуки хлынули из тесного предбанника, ушли и угасли в морозной пустоте полей. Тогда наступила глубокая тишина. Рассеянно поводя головой, Осип глядел на свою кривую тень на стене, но он уже утратил буйство в себе и снова стал серый и скучный, как сапог.
«В каждом такое есть, оно лишь дремлет, — подумал Егор. — До поры до времени».
Осип произнес уже будничным голосом:
— Я судьбу не хулю. Каждому дано свое. Баба мне плохая попалась. И детей нет. А без детей что? Пустошь. Во сне видел: сын генерал… Генерал, понимаешь, большой человек — по уму и таланту. И вот, братец ты мой…
— Твои побасенки мы эти слыхали, между прочим, — сказал Алексей.
— Ты не скалься! — прикрикнул Егор. — Старших ты должен уважить!
Идея эта, весьма несбыточная, должно быть, уже давно укоренилась в сознании Осипа. Он некоторое время, не шевелясь, сидел, глядя в проем двери, где виднелся манивший его, всегда звавший куда-то Млечный Путь. Когда он заговорил, то в голосе его послышалась судорожная взволнованность — он как бы решил выговориться на эту тему до конца.
— И получаю, понимаешь, письмо. Такой большой казенный конверт. А сын пишет: хватит, мол, тебе колом торчать там в хате, город у вас махонький, скучный, и езжай-ка ты в Москву. Будешь жить во всех удобствиях. Нынче, мол, за кол-двор только одни дураки держатся. А ты как генеральский папаша должен получить полный почет, уважение и достаток. Ну, понятно, думаю про себя, слыханное ль это дело в нашем роду — сынок генерал с полным бантом! Меня от мысли аж пот прошиб. И вижу я, брат, дальше — еду к нему, а везут-то меня егоные подчиненные. Ну а на улице, понятное дело, обыватель всегда сыщется: разинул рот — вот оно как, что значит папаша-то генеральский! А самое тут важнейшее, ребятки, самое истинное как раз то, что ничего мне тут не жалко. Не оглянулся я на хату-то. Черт с ней, с проклятой! Я ведь тоже, к слову, человек нынче с потребностями. Все хочут чистого, и я хочу! — Это, видимо, было самое важное для Осипа, и был уже вовсе не сон, а давние и сильно волновавшие его мысли.