Возвратившись домой и по-прежнему не смиряясь с этими своими новыми условиями жизни, Егор испытывал какую-то жадную потребность в действии.
Говорили в Глебове в то время об одном случае… Егор как-то шел берегом Днепра: у старых ракит, к которым спускаются огороды, остановился, пораженный.
Трое мужчин совали без стеснения красный новый кирпич под буксующие колеса грузовика, и те вдавливали их в ненасытную грязь, на его глазах она заглотала добрую дюжину.
«Что же это, что!» Безмолвный крик замер в нем, но высек подъем духа. С этими людьми потом у него была затяжная война, был суд. Егор обвинял, им присудили штраф, и он сказал при большом количестве народа:
— За то и живем!
Егор вспомнил, что сегодня субботний день, может быть, к ним приедет Людмила — его дочь.
Москва не так далеко, триста километров, дочь иногда наезжала на три-четыре дня. Здесь была ее родина, отшумело ее детство, но Егор догадывался, что дочь интересовало в Глебове больше другое — яблоки, которые водились в доме в любое время года, окорока, копченая рыба.
Людмила была очень красивая. Такой в его роду еще не водилось. Когда он ходил с ней по городку и все смотрели на его дочь, ему было радостно от гордого сознания, что это он дал ей жизнь, а не кто-нибудь другой.
Хорошо, если бы она сегодня приехала. Он давно с ней не разговаривал как следует и не знал точно, как живет и что с ней будет дальше.
С сердцем и смутно думал он о Людмиле, что как-то проглядел, проморгал за своими болезнями ее душу. Выросла, словно не родная кровь — чужая, непонятная…
И еще думал о себе: «А может, ты сам отстал от жизни? Хочешь ее догнать, как говорил Алексей, а ветер не гонит твою лодку».
И снова стишок просился на язык:
Дался же он ему, в самом деле!
Людмила не приехала.
Егор вошел в дом, огляделся. Он знал здесь все, изо дня в день вещи окружали его, но почему-то не замечал он так остро зловещей силы, заключенной в пузатых фарфоровых чашках, в креслах, в коврах, в самоваре — ими наполнены были все комнаты.
Часы в коричневом футляре пробили четыре. Егор вздрогнул, всмотрелся: ему послышался слабый зовущий голос Прохорова, убитого под Рославлем. Он протер ладонью лицо: мертвые требовали отчета…
Зима шла на убыль. В саду почернел и сплюснулся снег, под забором взыграл и задымился первый ручей. С поля, где недавно еще высвистывали вьюги, наконец-то повеяло живой землей.
Росшая у окна береза выбросила под синий ветер тугие почки. В доме едва внятно пахнуло березовым соком — Варвара успела подсечь дерево и нацедить уже целое ведро.
Сок был липкий, светлый, как глянешь, так и зарябит твое отражение, будто в капле росы.
Даль за Днепром, курганы, лес по горизонту, седой излом старой смоленской дороги — с утра и до сумерек все купалось в парных белых туманах. На середине реки лед взломало и унесло со звоном и грохотом вниз, но закраины еще держались — грозили и могли сорвать слабый переезд. Дымом, ветром, обильным солнцем грозилась все сломать весна…
Егор перестал ходить в сторону баньки, хотя Алексей и Осип натирали подошвами порог его дома чуть ли не каждый вечер. А он им говорил одно:
— Не могу.
И не столько даже потому, что плох был, здоровье подвернулось, — не тянуло.
Алексей морщил лоб, щурил глаза, изрекал:
— Мелеем, высыхаем.
Осип же помалкивал, темнел лицом да зорче приглядывался к Егору. От его карих совиных глаз нельзя было скрыть худобу, лишние морщины, пробившуюся седину. Нос Осипа внюхивался, ловил раздражающий запах лекарств — раньше вроде не чуял этого в доме Егора.
Осип брал Алексея за рукав и подталкивал к порогу: уходили вдвоем.
Еще на той неделе Егора кололи два раза в сутки, а на этой — пять раз. Он изучил руки сестер. У одной, у рыжей, с подведенными блудливыми глазами, укол был самый болезненный. Колола она его как-то лихо, безжалостно, равнодушно. Не успевал Егор спустить брюки и кальсоны, как в его тощую ягодицу с ходу втыкалась острая игла. Сестра произносила одно и то же:
— Скрипишь?
А молоденькая, маленького роста сестра Зоя колола просто по-божески. Долго растирала мягкими теплыми руками кожу, смягчала ее влажной ватой, прилаживала, клоня набок, иглу и медленно погружала ее в тело. В такие мгновенья Егор благодарно думал: «Талант!»
Ночью его давило, корчило в сухих спазмах удушье. И только мозг — великий дар жизни — сопротивлялся. Егор как-то чувствовал тоску по работе, побывал в райсобесе, где на его месте сидела пожилая внимательная женщина — Мария Федоровна Королькова. Его особенно беспокоило одно темное, путаное дело некоего Лыбезина, приехавшего совсем недавно на место жительства в Глебов из Починка. Лыбезин просил пенсию, собрал справки, все подтверждалось, стаж получался как раз по форме, но что-то Марию Федоровну удерживало: то ли юркие, нагловатые, масленые глаза просителя, то ли дефект в бумажках, и она указала Егору именно на это дело, как опытному человеку, съевшему зубы на таких вопросах.