— Сдается мне, Егор Максимович, что он мутит, — сказала она, с надеждой глядя в зоркие суженные зрачки этого непримиримого ко злу человека.
Егор, испытывая прилив сил, углубился в бумаги. Он просидел над ними четыре дня, связался с тремя пунктами по телефону. В одном месте, в Зяблове, в райцентре этой же области, запнулись, подтвердили скороговоркой, что был такой, работал и что именно в указанное время. Егор нюхом почуял, что это ложь, и выехал туда.
Вернулся на другой день совсем разбитый, с запалыми глазами, но оживленный, сказал Корольковой:
— Липа. В Зяблове этот Лыбезин никогда не работал. Надо передать на него материалы в суд. Там еще Никитин есть, он ему устроил.
Лыбезин утром явился к Егору в дом.
В прихожей они стояли друг перед другом — высокий, с опущенными плечами и заостренным лицом Егор и круглый, крепко сложенный человек с голым румяным черепом, — он с лютой, вражеской, дикой ненавистью шептал (потерял голос, перекушенный злобой) Егору в непреклонные глаза:
— Правду ищешь! Сдохнешь, почернел весь, смерть ходячая. Запомни: Лыбезин не простит, на том свете достану, мертвого в куски изрублю! У-у, отродье! Топтал бы, погоди, отплачу, гад!
Егор, чувствуя наплыв тошноты, Пересилил ее, сломал того взглядом и, бледный, произнес так, что Лыбезин отскочил к двери:
— Я не мертвого, я живого найду. Хоть на Сахалине. Хоть под землей. Уходите отсюда! Уходите!
А дома одинаковые, похожие один на другой, разматывались дни. Варвара по-прежнему после работы считала рубли и трешки, прятала их от Егора; стала поздно возвращаться и засыпала сразу, как только ложилась.
Егор прозрачно догадывался, что отлучки жены из дома куда-то в верхнюю часть городка связаны с любовными делами. В сердце не рождалась ревность, как в былые годы, а когда-то он чуть не убил кирпичиной своего соперника!
В следующую субботу, после базара, Варвара принесла долгожданную телеграмму от Людмилы: «Едем устраивать свадьбу».
Об этом-то как раз Егор почему-то никогда и не думал. Смотри — уже свадьба!
Варвара сказала ему:
— Приберись как следует. Сходи в баню, в парикмахерскую. Культура едет!
— Да, да, — забеспокоился и разволновался Егор, а сам все никак не мог осмыслить, что значит «устраивать свадьбу». Он все еще считал дочь девчонкой.
Гости явились в дом, как набег татар, во второй половине дня в воскресенье. Они были хорошо одеты и молоды. Все они — их было восемь человек вместе с Людмилой — галантно здоровались и с ним, и с Варварой.
Одетая в тесное зеленое платье, Варвара услужливо кивала парням и девушкам, в особенности высокому, хорошо упитанному молодому человеку в куртке на «молниях», — ему и улыбалась в придачу.
Едкий запах цветочного одеколона, распространенный Варварой, с этих минут потонул в каких-то нездешних, тонких и дорогих запахах, которые привезли молодые.
— Знакомься, папа, это Лера, — сказала своим мягким голосом Людмила, подводя к Егору упитанного парня в куртке. — Знаешь, у него очень звучная фамилия: Гвоздев. Мастер спорта, футболист. Вот, мой муж теперь, — она немного смутилась.
— Сражается как бог, — сказал парень в вельветовой паре и с золотым зубом. — Устилает пути голами.
— Здравствуйте, Валерий, — сказал Егор, пытаясь по возможности крепко сжать его руку, чтобы не показать своей слабости. И, улыбаясь его завидному здоровью, симпатичной внешности, прибавил уже как отец, внимательно присматриваясь: — Вон вы какой!
«А вы не такой, как я думал», — сказал взгляд Гвоздева.
— Из каких мест родом сам?
— Его места, папа, юго-запад Москвы, — сказала Людмила, небрежно, невнимательно, скользяще улыбаясь и мужу и отцу.
— А батька-то живой?
— Живой, что ему, — сказал Гвоздев. — Мой батька хитрый: следит за собой дай-то боже. Сто лет проживет.
— Вы очень даже хорошая пара, — сказала Варвара, не по-родственному, интимно улыбаясь Гвоздеву и Людмиле с той грубой развязностью молодящейся и малоразвитой женщины, считающей, что и она не лыком шита. — Очень даже симпатичная.