— Факты имеешь, что именно сюда жить приехал?
— Имею, — сказал Егор.
— Он обокрал тебя в свое время? Родня?
— Нет. Полицай был. Я его должен найти.
Асокин удивился:
— Почему ты? Это дело органов… Он расстрелял кого-нибудь из твоей семьи?
— Он был моим другом. Но не в том вопрос.
Асокин рассмеялся.
— Хороший ты ему подарочек готовишь, — он углубился в себя, словно сделавшись меньше ростом. — Такая фамилия мне ни разу вроде не встречалась. Впрочем, попробуй их все упомнить. Где он может быть?
— Во всяком случае, в селе, в станице. Не в городе.
— Почему?
— Меньше людей. Глушь.
— Но у нас сорок колхозов и четырнадцать совхозов!
— А для чего, спрашивается, твой архив? Для уборной?
Асокин надел кепку на круглую макушку.
— Вот гусь. Я в баню собрался. У нас она по субботам. — Встал и показал Егору на дверь. — Я думал, ты знаешь конкретно, а ты липу ищешь. Мы только по конкретным фактам работаем. Мы не угрозыск.
Егор упрямо попросил:
— Давай все-таки поищем! Отсюда не уйду.
Асокин засопел и полез в угол — искать.
Время и впрямь размыло следы. Из архива вышли около двенадцати ночи. Для Егора весь мир наполнился тихими шорохами листов бумаги. Они просмотрели сорок шесть папок — впустую.
На улице дремала душная степная ночь. Откуда-то сверху доносился ленивый голос певицы. Нежная мелодия трогала грустью сердце.
Асокин взял под руку Егора, спросил:
— Ты здоров?
Егор не ответил и шагал, с усилием передвигая ноги. Им овладевали тяжкие предчувствия, но они его отчего-то не пугали. Поужинали в маленькой кухне Асокина. Егор, не раздеваясь, сняв лишь пиджак и ботинки, лег на одеяло, в мягкую перину и сразу заснул очень крепко.
Но в середине ночи Егор почувствовал тошноту и головокружение, внутри что-то горело. Он неожиданно вспомнил фамилию какого-то Клыкова, которая была в одной папке. Неспроста обратил он внимание именно на нее. Этот Клыков был тут, в ближней станице, с первого послевоенного года.
Натянув ботинки впотьмах, долго искал дверь, куда ушел спать со своей женой Асокин. Он нашел ее и открыл, начал будить:
— Асокин! Товарищ!
Асокин храпел самозабвенно.
Женский голос подсказал:
— Уборная у нас на улице.
— Гражданочка, побудите мужа.
— Что вам нужно?
— В архив идти надо.
— Вы сошли с ума? Сейчас середина ночи! Можно дождаться утра.
— В чем дело? А? — спросил Асокин и зажег настольную лампу.
— Я, кажется, нащупал, — сказал Егор.
— Ты спятил, вот что! — строго отозвался Асокин. — У меня теперь нет сомнения.
Он погасил свет, лег на живот и быстро захрапел. Егор отошел, схватился руками за стену, сполз на пол. Приступ боли прошел, и он встал на колени, отдышался и вернулся опять к полураскрытой двери.
В немую темноту произнес:
— Я ждать не в состоянии. Мне плохо. А я должен его найти!
В сонном же переулке, когда вышли, Асокин сложно, по-русски выругался и умолк.
От пруда тянуло свежей водой. Стон лягушек, казалось, зачарованно слушал весь мир.
— К погоде, зеленопузые, наяривают, — радостно проговорил Асокин, словно слушал, как играли симфонию в театре.
А около архива он остановился и покачал головой.
— Поздно, однако, ты хватился. Поздно!
В архиве Асокин включил свет, а Егор попросил:
— Дай ту книгу, что за сорок шестой год.
В книге значился совхоз «Бородинский» и действительно стояла фамилия Клыков. Асокин ничего не понимал. Сидел некоторое время молча.
— Но при чем тут Харитонин?
— Видишь, он приехал в сорок шестом. Из Белоруссии. А туда — со Смоленщины. И тут написано: прибыл один, без семьи. Зачем одинокому мужчине понадобилось ехать в степную станицу? Мало ли, скажешь, зачем? Война людей раскидала. Верно. А почему один, без семьи? Ему-то, смотри, годов порядочно. А такой вариант — почему удрал от жены? Может быть? Вполне!
— От жен многие убегали, время, знаешь, стояло трудное. Тоже вариант.
— А если он заметал следы? Фамилию сменил. Возможно? Да! Я буду искать этого Клыкова!
Он аккуратно списал все данные на бумажку и, захлопнув папку, взял свой вещмешок, направился к порогу.
На улице таяла ночь, занималось сухое, без росы и без ветра теплое утро. Степь, просыпаясь, слабыми очертаниями обозначалась вблизи, а дальше она уходила в туман, в вечность, только снившуюся людям.
Егор держался рукой за грудь — там совсем не слышалось сердца, и он повернулся к Асокину:
— Где дорога на «Бородинский»?