Егор снял ботинки, связал их шнурками, перекинул через плечо и пошел босой по мягкой, шелковой пыли, гладящей кожу ног. Затем он стал плохо ощущать пыль, и ноги были чужими. Он растер ступни руками, даже царапнул ногтем кожу — в ней продавилась белая вмятина, но не заполнилась кровью, как обычно, и прикосновения рук к ступням он не почувствовал.
Тогда Егор бросил вещмешок и пиджак, чтобы было легче идти. Спустя немного его догнал грузовик, шофер затормозил; и когда он влез в кабину, увидел на сиденье свои вещи.
Шофер спросил:
— Потерял?
Егор попросил высадить его в Ольгинской. Наконец показались изгороди из белого ноздреватого песчаника, крыши, железные и шиферные, сады. Со всех сторон к станице весело пылили и бежали дороги.
Он вылез и подошел к крайней белой мазанке, спросил, что надо, и там ему указали на южную часть станицы. Улица долго петляла мимо садов с буреющими плодами, мимо темных кизячных клеток, и ему три раза еще пришлось спрашивать.
Остановился около большого, с пятью окнами на дорогу дома под зеленой, пахнущей краской крышей. Черный, с белым брюхом кобель залился клокочущим лаем и загремел проволокой. Молодая полная женщина показалась между яблонь и замахнулась смуглой рукой на собаку.
— Здесь живет Василий Харитонин?
— Нет, — сказала она, — здесь живет Клыков.
— Его нет дома?
— Он скоро придет. Вы подождете?
— Да, Клыков мне тоже нужен. Нет ли его фотографии?
— Фотографии? Не понимаю?..
Женщина, удивленная, пошла в дом и вернулась, однако, с любительской карточкой. Она подозрительно посмотрела на Егора:
— А что?
— Спасибо. Все в норме, — с облегчением сказал Егор.
— Вы будете ждать ай пойдете? — спросила женщина голосом, в котором было не столько любопытства, останется он или же нет, сколько душевной тревоги за свой дом и маленький мирок, который зовется семьей.
— Я полежу у вас в саду. — Егор направился по узкой, вьющейся между слив и яблонь дорожке и скрылся в зелени.
Около забора он лег в широкие лопухи и посмотрел в небо. На нем уже народились ранние звезды. Они текли, сливаясь в сверкающий узор, опадая к самому горизонту, — холодные, чистые и немые. И небо, и звезды, как казалось ему, должны были ответить на все время мучивший его, какой-то неразрешимый и мучительный вопрос.
Отдельно лишь стояла та звезда сорок второго года, опушенная серебристой пылью, гораздо ярче и крупней других, и тоже безмолвная, впитывающая в себя радости и беды земли и не отвечающая ей ничем. Звезда эта, лучась и играя, как бы освещала людям великий и волшебный, еще никем не проторенный путь.
— Что ты молчишь?! Ты такая высокая и безгрешная, а людям бывает трудно, — прошептал Егор этой военной звезде, а потом полежал и погрозил ей еще кулаком; она была безмолвна.
Затем наплыла боль и охватила его. Он прижался щекой к земле, испытывая тепло, понимая, что уже не сделает десятка метров к крыльцу и не исполнит свой последний долг — то, к чему он бессознательно всегда стремился.
«Да ведь это я помираю, — прошептал он, стараясь понять, чего же хотел все эти годы и всю жизнь. — О, это так просто! Это, наверно, все просто, — тогда чего ж мне всегда не хватало?» — «Неразрешимого и огромного, чего ты так страстно хотел», — сказал ему другой голос. «Да достижимо ли оно?..» Ему никто не ответил.
Судорога прошла по его обострившемуся лицу, скомкала рот в неслышном крике. И охватило успокоительное забвение, тишина и мрак…
Услышав шаги и увидев мужа, женщина вышла к нему на дорожку. Она сказала, что его ждут, и первая направилась через сад к забору. Мужчина, топая каблуками, пошел следом за ней.
Она успела заметить, как тонкие, всегда поджатые губы его совсем вытянулись и сомкнулись, будто бы рот зашили ниткой.
— Ты знаешь его? — спросила женщина, не спуская взгляда с непроницаемого лица мужа.
Клыков медленно покачал головой.
— Этого человека я ни разу не видел. Нет, ни разу, — сказал он.
Тут он быстро нагнулся, бегая проворными и нервными пальцами по одежде Егора, отыскивая документы в карманах пиджака и брюк.
Он чувствовал твердеющее тело, из которого вышло уже почти все тепло, но он не знал, что внутри еще, как уголек, тлела жизнь.
— Нет, не видел, — повторил он почти беззвучно, испуганно оглядываясь.
Огромный зрачок, присыпанный пеплом, глядел из него в упор…
В полночь, скупо освещаемый луной, одинокий человек вышел из станицы на ровную, молчаливо вьющуюся через степь дорогу. Встречный грузовик с двумя столбами яркого света летел ему навстречу. Человек торопливо сошел в густую траву, переждал, спасаясь от фар, и оглянулся на темные хуторские сады. Машина проехала, и он бесследно растворился во тьме.