— Паромщик гуляет? — раздраженно спросил Уставкин.
— А то нет, я же сказал, — ответил Глебов. — Пир горой: комсомольско-молодежная свадьба.
— Напридумать разного рожна можно, — осуждающе сказал Уставкин. — Раньше без комсомола в церкви венчались, а семья дай боже держалась.
— На религии? Ненадежная, папаша, держава! — Потапов громко и независимо рассмеялся и нетерпеливо, захрустев суставами, встал.
— Ненадежная!.. Я со своей бабой сорок лет живу. И без трагедий, без разных там фихи-михи.
Опять голосисто залился ребенок.
Потапов с тревогой в голосе спросил в темноту:
— Галина, чего он?
— А я знаю? Замерз, наверно! — крикнул с воза мягкий грудной голос и запричитал: — Ох, горюшко ты мое…
Легко оторвавшись от земли, Потапов подбежал к возу.
Глебов, посмеиваясь, заметил:
— Огненный парень.
— А счастья ему не будет. Поверь, Иван, слову — не будет счастья, — убежденно сказал Уставкин. — Дорожка ему, вишь, батина.
— Счастье, брат, тоже разное.
— Без угла какое, Ваня, счастье? По морям, по волнам. Только жизнь-то не песенка.
Глебов начал шарить в карманах курево. Не найдя, тактично покашляв, спросил у меня:
— Не угостите, извиняюсь?
Я протянул Глебову пачку сигарет. Уставкин тоже потянулся к пачке, и они задымили. Становилось холодно. С реки ползла едкая по ранней весне сырость.
Пахло невыветрившейся за зиму горечью оттаявшей полыни — невнятно и грустно. Звезд и луны не было видно, тучи придавили берег, и в темноте, за кустами, урчала полая вода, опадая, должно быть. Уставкин и Глебов заговорили про посевную, а я, уткнувшись в воротник, начал дремать. Такая зябкая дремь напала.
Послышались сильные быстрые шаги, подошел Потапов, попрыгал на месте, и, шевеля руками, присел.
— Угомонился ребенок-то? — спросил Уставкин.
— Заснул.
— Не простудили бы вы его, Михаил, — сказал Глебов.
— А что было делать? — невесело спросил Потапов.
— Обождал бы малость. Пока половодье схлынет.
— Что ж, я без дела посевную должен сидеть?
— Тоже верно, — сказал Уставкин. — При такой вражде с председателем оставаться в нашем колхозе нельзя. Мартынов насядет, добра не жди.
— Ну и отъезд тоже победа не блестящая, — возразил Глебов раздумчиво. — Скорей даже поражение.
— Ничего. Я его и из Роговского совхоза достану, — тихо, но со скрытой силой пообещал Потапов. — Борьба не кончилась. Временное затишье.
— У Мартынова, слышал, и в области рука своя есть, — предупредил Уставкин.
Потапов долго молчал, охватив худые колени руками, думал о чем-то.
— И до той руки доберемся, — пообещал он, смял в кулаке кепку и натянул ее до самых ушей.
— А ты, Иван, на какой атмосфере с ним срезался? С Мартыновым? — продолжал выпытывать Уставкин.
— Атмосфера простая: очки втер насчет жирности, молоко приписывал.
— Зачем? Какая же польза? От приписного? — не понял Глебов.
— Орден на грудь — вот какая, — усмехнулся Потапов и умолк.
— Выходит, за липу, — заметил Глебов.
— С липы хоть лыко драли. А этот за воду норовит получить. Ну и штука-арь! — протянул возмущенно Уставкин.
— Ты бы так на собрании о нем сказанул, — уколол его Глебов.
— А что собрание? Его, гляди, Мартынов готовил. Не знаешь, как бывает? — оправдался Уставкин.
— У людей глаза есть, — напомнил Глебов.
— Плохо я выступил на собрании, — пожалел Потапов. — На глаза да на память понадеялся, а бумажками не запасся. И логику не туда повернул. Без логики нельзя.
— Вот-вот, он тебе и показал свою логику! Ты драпаешь, а он как был, так и есть, — не утерпел Уставкин.
— Лысого беса ему! Как было — так дальше не будет, — жестко пообещал Потапов.
Уставкин, должно быть, считал это детским понятием, которое разобьется при первом соприкосновении с жизнью, и, щадя самолюбие молодости Потапова, прищурясь, спокойно смотрел на тихо мерцавшие и отражавшиеся зелеными алмазами в воде звезды.
Осторожно прошелестели шаги. Показалась из темноты небольшая фигура в пальто и платке, из которого почти не виднелось лица.
Потапов нахмурился и поднялся.
Глебов, покряхтывая, побежал греться куда-то за темные кусты.
Меня охватывала все та же зябкая дрема, по телу ползли холодные мурашки, хотелось есть.
— Не понимаю, — произнес Уставкин, почесываясь.
— Чего?
— Фактически Михаил себя губит. Правду ищет… А надо так: приспособился — вот и правда.
— Ножки под брюшко и хрюкай себе под нос, — иронически досказал Глебов, подходя. — Уж ты шалишь!