Мы замолчали — от воза, куда ушел Потапов с женой, полз приглушенный шорох слов.
— Да брось егозить, приедем, и больше никуда, — гудел простуженно Потапов.
— Никуда, никуда! Ты уже сколько так говорил.
— Честно, Галя: последний раз.
— Так я и поверила. Ездим, ездим, как дураки. И хотя бы что путное… — она захлипала.
— Эх, ты! — пожалел он.
— Вот и эх! Все надоело. И что ты все заедаешься, Миша? — упрекнула она.
— Не заедаюсь, а борюсь. Конфликтую во имя справедливости и прогресса!
— Борюсь! А в дураках остаешься, — сказала они с нескрываемой добротой в голосе.
— Урожай, знаешь, по осени считают, а сейчас весна, — пообещал он самоуверенно.
Они замолчали; там, у телеги, заворочались, должно быть, грелись обнявшись.
Ввыси, где-то в потемках, радостно и хмельно курлыкали журавли. И долго стоял над землей их будоражащий, зовущий и бодрый крик.
Потапов возле телеги вдруг раскинул широко руки и крикнул так, что эхо, расколовшись, долго осколочками катилось по берегам, будя и оживляя их.
— Перевозчик! Эге-гей-й!
— Силы сколько у черта, — сказал с восхищением Глебов.
Уставкин проронил:
— Обкатают… Дело, брат, известное. Молодо, чай, зелено.
Они встали и спаренно, как по команде, тоже закричали «эге-гей», но голоса их разошлись, не взвились, эхо тоже не подхватило, и они угасли где-то тут рядом, в ближних кустах.
На реке что-то зашлепало, сперва глухо, чавкающе, потом чище и звонче и все ближе, и вот, наконец, приблизился темный паром.
Фыркнули, чуя переправу, лошади и, приседая на задние ноги, скрипя сбруей, начали спускаться к берегу, Потапов шел сбоку телеги, мускулистый и высокий, как наездник, и тянул вожжи.
Глебов, Уставкин и я, придерживая руками полы, тоже поползли вниз. Пока заводили на паром телегу, пока паромщик — круглый, в телогрейке, шапке и высоких сапогах — искал оброненную рукавицу, уже рассвело. Туман утекал за левый берег, полз на крутизну и гас там. Вода отсвечивала тускло-мерклой сталью, и в ней за пологим правым берегом по пояс стояли ракиты, точно нарисованные.
Галина, маленькая курносая женщина, сидела на возу и все укачивала ребенка, который чмокал и, посапывая, тянул розовую соску. Взглянув на воду, женщина выгнула брови, похожие на спелые ячменные колосья, глаза ее расширились от детского изумления, из них хлынул чистый и синий свет. Потапов подошел к канату, вцепился в него и начал мерно тянуть.
— Мишка, мы Ленькину куклу забыли! — смеясь глазами, крикнула с воза Галина.
— Другую купим, — сказал Потапов и рассмеялся.
Я разглядел его. Был он молод, лет двадцати пяти, худощав, из-под сбитой набок кепки вылезали, словно пук игл, рыжие волосы. И глаза его цвета молодого дубняка, тоже с рыжинкой, брови весело топорщились под бугристым лбом. И хотя в нем было что-то нескладное, даже комичное при первом взгляде, но вся фигура его и лицо дышали энергией, живой и ясной, как утро.
Я слышал его голос и понимал что-то житейски твердое в его мыслях и какое-то напряженное чувство. Уставкин же, проповедуя в жизни этакий рационализм, был все-таки прав по-своему. Он был прав с житейской стороны. Он не понимал и не хотел даже капельку постигнуть тот мир страстей, в котором жил Потапов, и видел лишь ненужную и глумную суету, не могущую ничего изменить в жизни. Что касается меня, то я уважал Потапова, как это всегда бывает при виде карабкающегося на кручу человека, любуясь в это время его храбростью и зная, что уже завтра она может забыться. Такие люди редко бывают счастливы. «Этот, известно, не приспособится, а все-таки дурак», — подумал Уставкин, взглянув на Потапова. А маленький, как ежик, Глебов, отогреваясь, повеселел, посмеиваясь:
— Славное, славное утро, дай бог всегда так!
Глебову, видно, было хорошо, что рядом находились сильные, здоровые молодые люди. И он вслух вспомнил своих товарищей, тридцатые годы, строительство железнодорожной ветки… Тогда были тоже свои Потаповы, которых боялись приспособленцы.
Уставкин и здесь, на пароме, бубнил, что жить нужно тихо, а не лезть на рожон, как эти молодые горлохваты. Подавай, видишь, им правду. Правда-то в том у каждого, как и чем он живет, на чем он держится…
К берегу паром подошел бесшумно, ткнулся в песок. Загудели колеса, насторожились лошади, паромщик весело махнул рукой и полез в воду приставлять сходни.
— Держись! — крикнул Потапов и, взяв за узду лошадей, повел, сдерживая, на сходни.
Галина на телеге прижала к груди ребенка и с веселой жутью в глазах следила за мужем и лошадьми.