— Фартовый дед, — Григорий с трудом сел. Его поташнивало, дергало, точно нарыв, в левом боку.
— Где Филипыч?
— Повезли на анализы.
— А я что… без памяти был? Меня куда-нибудь возили?
— Не возили. Тебя смотрел тот, с черной бородкой.
— Симеонов?
— Ну да. Сказал — ничего. Сердце, Гришка, у тебя «будь-будь». Это он сказал.
— А сколько я был без памяти?
— Четыре часа.
Григорий опять лег: стало больно, мутила тошнота. Пришла Фенечка, сестра, маленькая женщина с веснушчатыми добрыми руками и пестрым, но милым лицом. Фенечка сделала укол, наказала лежать и вышла.
— Круговорот жизни. Кто, стало быть, жеребчиком топает, а кто лежмя, как мы, — сказал старик, возвращаясь из коридора со стаканом кипятка.
— Ты, дед, умолкни, нам больно! — неожиданно грубо сказал Григорий и спросил: — Ты кто? Поп, что ли?
Старик хихикнул, показав красные беззубые десны:
— Промашка. Мы здешние. Я на Алтай, парень, такусеньким прибился. А ты — поп…. Миронов я, Елизар. Может, слыхали? Я хлеб растил, лекорды побивал.
— Знаменитость! — фыркнул Битюгин. Но умолк, внимательно присматриваясь к старику и прислушиваясь к голосу, как-то помимо воли покорявшему его.
Старик снял тапочки, пошарил в тумбочке, ничего не нашел, лег, о чем-то размышляя.
— Ладно, даст бог, поправитесь, — сказал он. — Вот я в первую германскую каких только бед не нагляделся. Волдырями кожа покрылась, ревматизм, спину прострелили. Ну, думаю, теперя оттопал землю Елизар, теперя родная баба и та не признает.
Когда с хронту пошли по дворам, я еще вдобавок хватанул тифу. Тиф выкатал — матерь божия, ажно глядеть невозможно на меня! Одни мослаки торчат, ребро за ребро чепляется. Отощал так, что от станции на подводе плашмя лежал. Тут Дуська моя показалась: сустречать шла, бедолага… А все бог принял, снял болезни. Так-то, ребятушки, с богом ложись и с ним вставай, ну и сам рот не разевай опять же.
— А когда тебе грыжу будут удалять? — поинтересовался Битюгин.
— Вроде послезавтра.
— Ну и эта жена уйдет. Это как раз.
— Лександра не уйдет. Жалостливая. Я ей теперя что колесо в телеге: ей нельзя без меня.
— Почему же нельзя? — спросил Григорий.
— Потому, — ухмыльнулся старик, продул мундштук, всунул полпапироски, понюхал и зажал между двумя пальцами. — Она, ребятки, присохшая.
— К тебе, что ли, присохла?
— А то к кому!
— Да-а… — сказал Григорий.
Битюгин лег на живот, думая над словами старика; он чувствовал, что слова эти, как семя на хорошую пахоту, прочно ложились ему на душу.
Через несколько минут привезли Филипыча. Дед как-то сразу весь сжался, отвернулся к стене и прикинулся спящим. Было видно, что он боится Филипыча.
По глазам Григория опять, как и вчера, покатились радужные шары. Он скрипнул зубами, дернул себя за волосы, всхлипнул. К нему сердобольно перегнулся Филипыч. Лицо его тоже походило на желтый зыбкий шар.
— Что, больно? — спросил он тихо.
— Глаза. Странно, все мелькает что-то.
— Возможно, устали. Закрой. Сегодня скажем врачам.
«Сегодня придут наши. Лена», — радостно и тревожно подумал Григорий, закрывая глаза.
Лена держала руку Григория, молча большими глазами смотрела в осунувшееся и далекое, как в раме, его лицо.
Борис молча ерошил волосы, неуклюже ерзал на узеньком, в форме сердца, стуле.
— Как дела, ребята? — спросил Григорий.
— Ремонт заканчиваем, — сказал Борис и взглянул на Лену.
— Дворец культуры открыли, — быстро сказала Лена и мягко, осторожно сжала руку Григория.
Григорий оживился. Дворец! Перед глазами всплыли развороченный котлован, хлюпкая бурая земля, косой дождь, маленькие фигурки людей, экскаватор — и вот теперь стоит в голой пока, ветреной степи дом.
— Спектакль бы там закатить! — сказал Григорий.
— Пустые мечтания, — сказал Битюгин. — Артистов нет.
— Почему вы так считаете? — обиделась Лена. — У нас драмсамодеятельность.
— Прогресс, — засмеялся Битюгин.
Филипыч сказал:
— Ты помолчи, сморчок.
— Я тебе скоро ландышей привезу, — тихо шепнула Лена.
Григорий почувствовал, что ему становится жарко.
— Ну еще не скоро. Еще мороз, — сказал он.
— Что ты, уже весной пахнет! — взволнованно произнесла Лена.
— А мы тут не слышим.
— Ты скоро выздоровеешь, правда. Мы с главным врачом разговаривали, — соврала Лена и покраснела.
— Брось, не надо, — сказал Григорий, поглядев на нее из-под опущенных век. — Не надо! — сказал он строго-повелительно.