Женщина снова умолкла. Несколько раз, от усталости ли, от того ли, чтобы снять с себя видение прошлого, она судорожно провела ладонью по лицу. И так минуты на две-три задержала эту узкую сухонькую ладонь на своих глазах, склонила, понурила голову. И ночью, даже ночью, в густой ветреной темноте, слабо и призрачно освещаемой недавно всплывшей луной, первым снегом — порошей белела ее седина.
— Пожалуйста, есть у вас сигареты? — попросила она, подняв голову. — Мои кончились.
— У меня плохие папиросы, — сказал я.
— Все равно.
Ночь, должно быть, стекала к своему концу: уже по горизонту, по вершинам старого бора, неясно, робко проступил свет нарождающейся далекой зари. Казалось, черные сосны стояли в густом розовом молоке. Женщина потушила недокуренную папиросу.
— Кажется, устанавливается погода, — сказала она, посмотрев на небо.
— Пора бы. Дожди портят курортный сезон.
— Дожди… — произнесла женщина задумчиво. — А тогда, в то лето, было очень сухо. Стояла тридцатиградусная жара. Это было настоящее пекло. Я верно произношу — пекло?
— Да, вы говорите с небольшим акцентом.
Женщина сказала глухо, глядя на свои ноги:
— Русский язык я усовершенствовала там, в одной штабе СС. Но тогда я еще плохо владела русским.
— Вряд ли, — сказал я, — иначе они не взяли бы вас.
— Но это все из-за Курта. К нам на квартиру, прямо на квартиру, в час ночи вместе со своим начальником он привез до полусмерти избитого, сбежавшего из лагеря, русского комиссара. О, я не знала рангов, знаков отличия. Я видела лишь его разбитое большое лицо. Курт сказал мне: «С этого дня ты будешь переводчицей органов СС. Допроси его».
У Карла в ту пору обострился радикулит. Его не взяли, но на войну он ушел сам. «Я исполню свой долг», — сказал мне Карл.
Из штаба на фронт уехал и Курт. Я провожала его. Мне горько сознавать, что Курт — мой сын. Да, поймите — Курт стал чужд мне. Я даже его боялась. Боялась своего сына. Он иногда шутил, но у него не было на лице улыбки. А я заплакала, когда прощались. Я тогда подумала, что моя жизнь пришла к концу. Я одна шла по улицам нашего старого Шнайдемюля. В этом городе я познакомилась с Карлом. Здесь родила и вырастила детей. А теперь я была одна. Я села в сквере на скамейку. «Вот, — пришло мне в голову, — здравствуй, одинокая старость». Мне показалось, что я вижу на востоке зарево. Зарево над вашей Россией. О, я не скрою — вместе с ужасом мне было даже приятно. Ведь наши мальчики добывали нам рай. Но приятно было лишь миг. Сердце… Поймите — сердце женщины, материнское сердце. Сердце мне подсказало: «Они добывают гробы». «Березовый крест» — эти два слова часто произносил Вилли. Мне почудилось, что по улицам ползут кресты. Я поднялась со скамейки, вышла из парка. На улице мне встретилась женщина примерно моих лет. Она была в черном, траурном платье. Я узнала — это была Маргарита, жена Краузе, владельца пивной. «Мой муж убит», — сказала она мне, но не заплакала. Она даже усмехнулась. «Отто пишет, что отомстит за Фридриха», — сказала Маргарита немного спустя.
А я опять подумала: «Березовый крест». Но дух возбуждали газеты, радио, кинофильмы. Все это кричало о великих свершениях. Иногда это действовало на психику. Возбуждали письма моих мальчиков с фронта. «Германия поднялась из пепла», — писал Курт. У Карла в отличие от Курта и младшего не было оптимизма в письмах. Я понимала, что Карлу тяжело физически — ему шел пятидесятый год. Постепенно он не стал приписывать: «Хайль Гитлер» и «Мы победим». И дядя Ганс, наш сосед, уже не ворчал на него. «Старый ворон без мозгов», — как он говорил о Карле.
Весной, ранней холодной весной сорок второго года, неожиданно вернулся Карл. В квартиру его внесли на носилках — у мужа не было обеих ног. Я не узнала Карла: передо мной сидел изможденный, покалеченный человек. В груди у него хрипело, он все время кашлял. Карл взял мою руку и стал плакать. «Гретхен, — сказал он, — мы пережили ад русской зимы». День ото дня Карлу становилось все хуже. Иногда у него мутилось сознание. Мне было страшно с ним. А ночью снился Вилли — со своей грустной тревожной улыбкой. Я не могла спать, Вилли был моим богом, моей совестью. Поверьте, я не могла себе простить… Да, простить свою слепоту! Я вдруг увидела черную яму — в ней сидели мы. А Вилли даже мертвый был где-то наверху. Карл угасал. Он упорно цеплялся за жизнь. В полевом госпитале ему плохо ампутировали ноги: он их обморозил, и начали гнить кости. Требовалась срочная операция. Но сердце могло не выдержать. Оно едва слышно стучало в груди Карла. Мы начали ждать рокового конца.