Маша, раскинув руки, прокричала в пустоту поля — в сторону Нижних Погостов:
— А-у-у!
Вера, удивленная, обернулась:
— Что ты?
— Я его видеть хочу, — тихо, чтобы не слышали остальные, прошептала Маша и всхлипнула.
— Тю, лю-убовь, что ли? И откуда она? Такого добра, как Лешка, хватает, — сказала Вера сердито и покачала осуждающе головой.
Зной палил по-прежнему, сенокос не кончался. После того как закопнили, начали стоговать. У девчат обгорели лица. Приклеенные носы из подорожника не держались одной минуты, сохли, опадали. Сивуков теперь подвозил воду и еду: ее готовили в первой бригаде. Утром он ездил за продуктами в Погосты. Маша ждала обеда с нетерпением и каким-то страхом.
Ей почему-то казалось, что Сивуков должен непременно привезти дурные вести. А вести эти связывались с Лешкой, да и за деда беспокоилась. В этот день работали на втором стоге. Маша стояла на тесовой подклети, швыряла кверху охапки сена. Принимала от нее Анисья, возвышающаяся с краю.
Перед обедом Маша решила поговорить с Сивуковым. Он распрягал кобылу, развязывал въевшуюся в клещи хомута сыромятную супонь.
— Ты Лешку не видел?
— Видел. Пиво в сельпе пили. Жигулевское.
— Спрашивал он что-нибудь?
— В каком разрезе? — Сивуков глуповато замигал не понимая.
— Ну, обо мне… Не передавал ничего?
— Нет, а Лопунов спрашивал.
Маша потеребила концы косынки, отошла. Ей сделалось пусто и горько, даже работа перестала нравиться.
«Дура, сохну по нем».
Она села в тень, под стог: обедать ей не хотелось. Подошла Вера с кружкой молока и куском ржаного теплого хлеба.
— Обедать будешь?
— Заморилась. Не хочется.
— Молоко как сливки.
Оно и вправду было вкусное, пахло лугом, но Маша ела без вкуса, сосредоточенно глядя в землю, на замученную травяную былинку. Анисья еле доплелась, развалилась поблизости, вся мокрая, как выкупанная.
— Сухмень, черт! — выругался Анисим Кругляков, бригадир. — Завершайте, бабы, этот стог, а я во вторую группу смотаюсь, — он влез на пегую кобылу и без седла, подпрыгивая, рысью затрусил над Угрой в сторону Кардымовского леса.
В той стороне, куда уехал Анисим, мелькнуло и быстро пропало красное пятно. Маша вскочила всматриваясь.
Пятно больше не показалось.
— Что там? — поинтересовалась Вера.
— Думала, едет кто…
А саму пронзила догадка: «Лешкина рубаха».
— Ненормальная! У них же работа.
Пообедав, бабы улеглись маленько отдохнуть поодаль от девчат, под стогом. До Маши донесло ломкий, с хрипотцой, голос старой Ивлевой:
— Леха не в батю. Афанас покладистый. Я с ним в прошлом году лен возила в Дорогобуж. Выпил он пол-литру, охмелел и начал своего Лешку и Устинью ругать последними словами. «Я бы, — говорит, — я бы от них запросто отказался, кабы б не мое сердце. Оно у меня доброе». Заплакал даже.
Ей поддакнули:
— Не секрет — крутоват малый. В мамашу.
— С нахрапом…
«Как они могут о нем так говорить?!»
На дороге запылило: показались две машины с сеном. Женщины и девчата снова вылезли на солнечное пекло, разбились кто где стоял. Но, несмотря на жару, работали, как и в те дни, дружно, зло, с упрямством: хоть небо падай, а раз надо — то надо, и дело привычное…
На второй день, к вечеру, в бригаду приехал Лопунов. Маша отряхивала платье и хотела уже догонять девчат, как увидела его. Лицо у него было серо, сковано страдальческой полуулыбкой, он похудел, изменился.
— Здоровенько, Маша, — сказал Митя шутливо, но глаза не смеялись, просили к себе внимания.
— Здравствуй.
Они пожали руки. Маша стала торопливо отцеплять свою кисть от его потных Огрубевших пальцев: задержи он немного — и подчинилась бы ему.
— Как тут у вас?
— Жара замучила.
— Второй стог кончаете?
— Второй.
— Сено хорошее?
А глаза выпытывали другое. Подбросил комок земли, разбил его носком ботинка. Стояли молча.
— Скучаешь?
Она боязливо пожала плечами, как бы говоря: «Этого ты не касайся». Он вытащил из кармана пиджака бумажный сверток, протянул ей:
— Конфет купил. «Белочку» в сельпо привезли.
— Не нужно, Митя.
— Возьми. Не сердись.
— Я не сержусь.