Синие глаза васильков мягко светились в льняной густоте. Лешка слез с велосипеда, надергал васильков большую охапку, связал веревочкой и, бережно прикрепив к раме, поехал дальше. За льном началась колосистая рожь. Впереди белым крылом завиднелся березовый лес. На опушке пахнуло древесным соком, малинником. В лесу, когда потянулись старые елки, было уже сумеречно. Думал упорно о Маше и плохо правил. Один раз он налетел на пень, упал, зашиб ногу и от этого еще злей налег на педали. Ему казалось, что Маша с кем-нибудь в обнимку сидит под копной сена. Застилал глаза пот, и знойно колотилось сердце. Он уже совсем не видел ничего вокруг, а работал ногами механически. За лесом, в ленивом повороте Угры, проглянули стога. Дорога оборвалась, и Лешка поехал прямо кошеным лугом, велосипед бешено прыгал по кочкам. Сбоку, над горизонтом, бугрились тучи. Далеко тихо постукивал израсходовавший силу гром, больше не повторился и заглох. В шалашах никого не было. Около одного на веревке сохло белье. Лешка узнал знакомую, в васильковых цветочках, выгоревшую ситцевую кофту. Он зарыл в нее лицо и понюхал. Кофта пахла речной водой, мылом и Машей. Лешка счастливо засмеялся и закурил. Потом сел на велосипед и поехал к стогу.
Навстречу ему с поля завиднелись люди. Через минуту его окружили облупившиеся, загорелые бабы. Они его забросали вопросами, больше спрашивали про письма, как будто Лешка должен был непременно знать про это. Он же искал глазами Машу — ее не было — и забеспокоился еще больше.
Увидев Веру, подходившую к остальным, Лешка скоренько направился к ней.
— Где Мария?
— Там, — она кивнула в сторону реки. — Ты смотри не распускайся! — Предупредила.
«Все, черти, лезут в наши отношенья».
Он что есть силы погнал велосипед к речке. Маша шла по тропинке и плохо виднелась в сумерках: не столько узнал, сколько догадался — она.
— Маня! — Лешка бросил велосипед, побежал к ней, раскинув руки.
Обняв за плечи, он крепко и жадно поцеловал ее.
Она не вырывалась. Лешка почувствовал, как она, словно не владея собой, привалилась к его плечу. Раньше такого он в ней не примечал. Он сам испытывал какой-то угар и даже не чуял своих ног и рук.
— На ромашке гадала. Вышло: приедешь.
— Эх ты! Сгорела как! — Лешка поцеловал ее снова.
— Жарюка невозможная. Ты обо мне думал?
— А то нет!
— К нам заходил?
— Три раза заглядывал.
— Дед здоров?
— Мы с ним еще пол-литру раздавили.
Маша улыбнулась, потерлась лицом о его щеку.
— Как щетка, — и подумала: «Всю бы жизнь так!»
— Времени в обрез. Некогда бриться.
— Ты все с шабаями? — спросила она.
— Они народ тоже прогрессивный, — сказал Лешка неуверенно, хотел добавить еще что-то крепкое, да раздумал.
Давно собиралась сказать ему про то, чтобы бросил Игната и Воробьева, а шел в стройбригаду, как прежде, но умолчала и сейчас. «Бесхарактерная».
В темноте брели по полю, наткнулись на копну, сели. В висках у нее застучало: «Уходи!.. Уходи!» А сил не было. Он шептал близко, опаливая щеку дыханием:
— Останемся тут… Моя ты…
— Пусти! Подожди немного… Боюсь я… Леша, не надо, — просила она, а сама не отталкивала, слабела, бессознательно прижимала его к себе.
«Ой, не имеет же значения! Все…» — ее охватила страшная решимость, и выкрикнула со стоном:
— Не обманешь?!
— Люблю же.
Звезды покачнулись.
— Ой, мамочка!..
…Ураган схлынул. Звезды опять горели на своем месте. Ночь пахла травами. Просеивался лунный свет на реку, вычеканивая ее чистым серебром. Все было прежнее и уже другое, испытанное. Хорошо и страшно чего-то. Как жила — так не жить.
— Леша?
— А?
— Любишь?
— Да! Да!
В середине ночи Анисья проснулась, пошарив руками по пустому Машиному месту, разбудила Веру. Люба тоже лежала с открытыми глазами.
— Выглянь, дождя нет? — попросила Анисья.
Вера высунулась: обдало предутренней вольной прохладой, ветерком.
— Незаметно.
— А их не видать? — отчего-то шепотом спросила Люба.
— Нет.
— Должно, к счастью, — вздохнула Анисья и шумно перевернулась вниз животом.
— Я сомневаюсь, — сказала Вера сердито, даже жестко: Лешка ей никогда не нравился.
В просвете шалаша, в лазе, стеклянной переломленной иглой вычеканилась молния.