— Живой, старый?
— Покуда живой, — Степан сурово посмотрел в морщины Алевтининого лица: не терпел ее за сплетни и жадность.
— Свадьбу играть надумали?
— Нам не к спеху, — сказал нехотя дед.
— Вчерась будто твою Маньку с Лешкой Прониным под копешкой видали…
— То брехня! — отрезал Степан, кряхтя, встал, застучал костылем, ушел в избу.
Желтый платок Алевтины проплыл у изгороди и пропал. А в сердце Степана колючками дедовника закралось беспокойство. Все припадал к окну, всматриваясь, бормотал сам себе:
— Врет, дура старая. У них все такие. Что Осип, что зятья. Малина одного леса. — И утешал себя: — Ну, а слюбились, так оно и дело, может быть. Худого тут нет.
На том дед Степан успокоился и стал сильней ждать Машу.
Деревня жила полевыми заботами, все так же пустовала. С сенокоса приезжали за продуктами, увозили газеты, письма. Через два дня во второй бригаде завершили последний стог. Кругляков придирчиво три раза обошел вокруг и приказал всем лезть на землю. Стог был выше остальных, прямо красавец: ровный, с хорошо выложенным конусом, макушка упиралась в самое небо.
— Забирайте все из шалашей, машины подгоню. — Кругляков обмахнул рукавом пот с лица, захромал (натер ногу) к грузовикам.
Минут через двадцать женщины покидали в кузов узелки, вилы и грабли, сели сами, и машины поехали в деревню.
Маша не загораживала лица от ветра: в нем слышался голос Лешки. Ей казалось, что она летит на крыльях. Но чем ближе подъезжали к Нижним Погостам, тем томительней становилось у нее на душе: она боялась чего-то. То ее волновали предчувствия беды — что-нибудь могло случиться с Лешкой, и он теперь лежал, умирая. Потом она поняла: просто боится за свою любовь, как будто она ее украла и теперь кто-то чужой должен был украсть у нее же самой.
Поймав на себе взгляд Анисьи, она впервые не отвела сухо блестящие глаза в сторону, а улыбнулась прямо и открыто. «Чистая девка, добрая колхозница, вся на ладони, не изломали бы только плохие люди», — подумала Анисья.
Сперва Маша утаивала часы, которые подарил Лешка, а потом раздумала и перестала закрывать рукой маленький сверкающий золотой ромбик. Наталья Ивлева заметила первой, толкнула в бок Любу:
— Гляньте-ка! Да ты когда, Мань, купила?
— С неделю назад, — сердито и быстро сказала Вера. — За пятьдесят рублей.
— Смотри! Не то на них написано что? — наклонилась Наталья.
Вера и тут быстро сообразила, склонилась, закрыв Машину руку копной своих темно-русых волос, разглядывая корпус часов. Сбоку мизерными буковками было написано: «Дарю сердце и любовь. Леша».
— Это завод и марка, — сказала Вера, перевернув Машину руку часами вниз. — Где возьмешь, когда не купишь за кровные? Одеться прилично за наши трудодни — одно несбыточное мечтание. А Маше дед дал.
Наталья подумала: «Ври больше — я-то знаю такого деда… Обгулял, видать, Лешка, это верно. А недотрогой считалась».
По деревне рассасывались предвечерние тени. Под горой, в другой части деревни, трудолюбиво сопел мотор трактора. От плетней пахнуло знакомым: нагретой землей, огуречником, запахом скотины. Из открытых настежь окон правления доносился осиплый рассерженный басок Тимофея Зотова.
Анисим Кугляков спрыгнул на землю, распрощался с бригадой:
— Отдыхайте, бабы, завтра на прополку.
Маша словно впервые увидела свою деревню.
И хаты с темными соломенными крышами, и колодец с задранным «журавлем», и сочная молодая крапива за баней — все казалось иным, несказанно милым сердцу.
Но после широты лугов, неба и душевной перемены в ней самой хата оказалась теперь тесной и темной. На столе, под скатертью, укрывшей хлеб и посуду, слышался слитный мушиный гуд. Дед около порога сечкой крошил вареную картошку курам. Увидев Машу, сильно обрадовался, бросил сечку. Посередине избы валялся веник, опилки и стружки белели около стола. Кот, обмотавшись стружкой, по-хозяйски выглядывал из-под табуретки.
— Как ты намусорил, дед, — оглядываясь и боясь за что-либо взяться, сказала она.
— Здоровенька, Маняш, — просипел дед, — я тут кой-чего делал. Двое грабель выстругал. Ну-ка, глянь! — Он, явно хвастаясь, показал глазами на перегородку: там и вправду висело две пары новеньких грабель.
Маша принялась убирать хату. Моя пол, спросила:
— Телка ничего?
— Округлилась. Стоящая телка.
Дед ушел на двор по хозяйству. В избу долетал его смешной голос: «Тип-тип-тип». Вымыла пол, постлала половики, вынесла колотить дедову перину. Солнце уже заваливалось за Анютину рощу. Охваченные закатным огнем, полыхали листья клена, росшего у крыльца. Под легким ветром в поле навстречу ей мелкими живыми волнами бежал торопливо лен. Она ласкала его глазами: лен почему-то напоминал Лешку. Когда дед вернулся в избу, она спросила, стараясь придать голосу равнодушный тон: