— Явимся, не сомневайся.
Дед Степан с тревожным изумлением следил за Машей с печки: он только что выпарился в бане и там обсыхал по-тихому.
— С телкой и курями не хлопочь, сам управлюсь, — сказал он, кашляя.
— Я сготовила, ты только снеси, — и, сияя глазами, выбежала на проулок.
— Куда ты? — спросил Лешка.
— К девчатам сбегаю, позову на свадьбу.
— Много не зови. Мы по-узкому, — наказал.
Она сообщила пятерым из своей бригады, а потом побежала к Вере. Вера неожиданно обрадовалась, хоть и таила неприязнь к ее нареченному, и они вдвоем всплакнули.
— Дай мне свое белое платье, — попросила Маша.
— Счас, из сундука выну, — засуетилась Вера. — Мой бог, и туфли же надо!
— Да ты потихоньку, чтоб мать не видела.
— А то сама не знаю?
Перед вечером они вышли из деревни. Дорога круто огибала песчаный, с лысиной бугор; туман наплывал дымом в лощину, пластаясь по кустарникам. В золотом закатном мареве стлалась впереди, как ковер, равнина. Маша крепко держалась за Лешкин локоть, крупно вышагивая, старалась не отстать. Вся ее жизнь рисовалась ей такой же прямой и широкой, как эти родные поля и перелески. Нижние Погосты пропали, но, взойдя на холм, она увидела свою старую хату с кленом под окошками, поваленный плетень — и не удержалась, всхлипнула.
Просторный дом Прониных стоял на отшибе деревни, ближе к лесу Обнесенный частоколом, он утопал в вишнево-яблоневом саду. Натоптанная до глянца тропа, виляя в крапиве, спускалась в овражек к колодцу. За двором — болотистое лесистое займище с осокой, правей — ровный, как по нитке, проулок, упирающийся в большак.
Из-под навеса вышла старая пегая сука с облезлыми боками. Обнюхав Машу, она равнодушно зевнула, пошла, понурив голову, нюхая ее след, а Лешка сказал:
— Пенсионерка.
На крыльце показалась толстая Устинья; осторожно ощупывая рыхлыми ногами ступени, спустилась с пустым подойником — собралась доить корову.
Маша, увидев ее, почувствовала холодок под сердцем.
Поздоровались. Устинья, поставив ведро, шмыгая спадающими галошами, молча повела гостей в дом.
Длиннорукая пятнадцатилетняя девчонка, Лешкина сестра Соня, с черными вьющимися волосами, торопливо вскочила им навстречу из-за стола. Чистые бордовые половички вели в две другие комнаты.
— Мы пришли гулять свадьбу, — сказал Лешка, внимательно наблюдая за выражением лиц своих. — Ее зовут Марией. Вот.
Соня затопала ногами от радости.
— Тихо ты! — прикрикнул отец из другой комнаты, вышел босой, в гимнастерке распояской, невысокого роста, взъерошенный. — Здравствуй, Мария, — он весело, заплетая ногами, подошел к ней, пожал руку. — Проходи смелее. Садись.
Засуетились. Афанасий Петрович пошел забивать овцу. Маша вместе с Соней потрошила во дворе индюшек. Братнина жена как-то в одно мгновение понравилась Соне, и она начала рассказывать ей свои нехитрые девчоночьи тайны:
— Вчера ко мне подошел Сережка Пивоваров. Ты знаешь, наверно, рыжий, он пастухом два лета был. А теперь на механизатора учится в Лавадах. Знаешь?
— Какого-то рыжего видела.
— Его все знают. «Хочешь, — говорит, — при всех поцелую?» — Соня по-девчоночьи рассмеялась, замерла с ясным изумлением на чистом, без единой тени, лице, А Маша подумала: «Я их всех люблю. Теперь она моя родня».
На двор к девчатам выглянула Устинья. С круглого, простреленного рябинами, дрожжевого лица ее стекал пот. Вытерлась рукавом, позвала:
— Девки! Несите индюшек. Надо ставить тушить.
Двор освещала электрическая лампочка, а вокруг уже сгустилась тьма, и в ней кто-то играл на гармони вальс «Амурские волны».
В доме жарко горела печь, по стенам весело прыгали отсветы огня. У порога, уже освежеванная, лежала на охапке ржаной соломы овца, и Афанасий Петрович ловкими, сильными ударами рубил ее на дубовом стульце.
— Алеха, ты где? — позвал он. — Помоги-ка мне.
Какие-то три незнакомые старухи уже хозяйствовали возле печи.
Одна, низенькая, с маленьким, испеченным лицом, добродушно оттолкнула Машу от печи:
— Иди, иди, молодая, одне управимся.
— Не худо бы в церковь, — сказала высокая худая старуха, пронзительно все время глядевшая на Машу.
— Мечты старой эпохи, — огрызнулся Лешка из другой комнаты.
— Ох, молодежь ноне! — вздохнула третья, дородная и пышная, и вдруг озорно, подмигивая безбровым лицом, рассмеялась: свою свадьбу, возможно, вспомнила.