Афанасий Петрович гостеприимно зазывал:
— Всем места хватит. Проходите, проходите, сельчане.
Лешка успел уже вернуться с двумя незнакомыми Маше парнями в одинаковых пестрых пиджаках и кепках, деловито прошел в боковушку с аккордеоном. В это же время еще целая толпа веселых нарядных мужиков и женщин валила к дому Прониных. Лешка не то сердито, не то изумленно выглянул из боковушки:
— Весь колхоз собрали?!
Глаза его мутновато скользнули по дому, по уставленному графинами и рюмками столу, по радостным лицам людей, невольно подумал: «Теперь все — на танцы не побегаю!»
— Тебе не нравится? — спросила у него Маша.
— Шуму много. И денег пугнем будь-будь.
Потом, чтобы не слышали другие, она шепнула:
— Мне так хорошо, Леша!
Уселись за сдвинутые столы. Руководил усаживанием незнакомый Маше лохматый пронырливый старик с какой-то серой мятой бородой и при галстуке. Он неприятно все подмигивал голыми, без ресниц, глазами и касался всех потными узкими ладонями. Во главе стола — по обычаю — сидели молодые; справа — просветленно улыбающийся Афанасий Петрович, слева, как солдат в строю, выгибая по возможности грудь, — дед Степан.
Устинья не садилась — хлопотала. Пошел дым столбом…
Лопунов в это время тоже брел в Кудряши. Сердце его изнылось. Три раза он садился на землю в поле, успокаивая себя, старался думать о чем-либо постороннем, но перед ним неотступно маячило лицо Маши. Ему казалось, что душа его обуглилась, стала черной, как головешка. Он пришел в Кудряши уже в сумерках и в сельпо купил сразу литр «Столичной». С тоской, выглаживая горлышко бутылки, долго смотрел на дом Прониных. Его кто-то несколько раз окликнул, но Лопунов никого не увидел. Не знал даже, кому сказал:
— Я с водкой, выпьем.
Тот пошел за ним не столько для того, чтобы выпить на дармовинку, сколько оттого, что взяло верх любопытство. В лопухах за скотным Лопунов зубами сорвал тонкую алюминиевую пробку, запрокинулся и выпил целую пол-литру, не отрываясь. Хмель не затуманил его. Пожилой колхозник, поняв положение, ногой, незаметно закатил вторую пол-литру в лопухи, а на немой вопрос Лопунова сказал:
— Опорожнил и ту. Спасибочко тебе. Ты бы домой шел, Митяй.
Лопунов не ответил, встал, согнулся и, как слепой, побрел к лесу, уже затянутому сумеречьем. Не развеять ветру людскую тоску — нужно время.
Во втором часу ночи разгул свадьбы разгорелся с новой силой. В ход пустили самогон, обманчиво подчерненный сушеной ягодой. Гармонисты работали дружно, попеременно.
Из Нижних Погостов в тарантасе с Тимофеем Зотовым приехали Кругляков и Сивуков со своим баяном. Зотов произнес короткую, но зажигательную речь:
— Семья — это главное в жизни. Можно сказать, железобетон. И не так-то просто ее построить. От правления колхоза «Заря», дорогие товарищи, я приветствую этот ваш союз. Рожай, Маша, детей, которые, однако, не должны удирать из колхоза.
Анисья нет-нет подкидывала в огонь дровишки — исправно, с маленькими интервалами вопила «горько».
Через нарядно убранную комнату, залитую огнями, волной качался пьяный гул, сквозь него — Маша это плохо слышала — выделялся чей-то смех. Она похорошела и расцвела, чувствуя на себе взгляды, слыша перешептывание и шушуканье со всех сторон. Выключили электрический свет, зажгли свечи. На столе появился громадный пирог, на нем — аккуратными белыми вензелями — буквы: «Желаем счастья».
— Слышишь, Егор, налей-ка!
— Налью, алкоголик.
— Давай рюмку-то.
Кто-то в сенцах упал, загрохотали кадушки, по комнате качнулся хохот.
— Сергей Свирин нализался.
— А чего — дармовинка!
Вера, наклонясь, что-то шептала Маше на ухо, но та не расслышала, горячо дохнув ей в щеку, рассмеялась.
Устинья отозвала в сторону крепко упитого Афанасия Петровича.
— В церковь надо. Что мы как бусурмане?
Старик, отодвинув ее, икая, неверно поплелся к столу, кинул не оборачиваясь:
— На кой, обойдемся. Пей, ребяты!
Лешка смотрел на раскрасневшиеся лица, чувствовал, как испаряется в нем веселье. Он плохо понимал себя. Если бы кто-нибудь осмелился увести от него Машу, он убил бы того человека. Но, думая так, он смутно чувствовал, что это не то, не так, как надо, а как — хорошо не знал и сам. Про себя шептал: «Дело не в хате — наживем. Черт с ней совсем!»
— Горько!
На другом конце стола шушукались старики:
— Дите надо в люльку!
— Здоровые — народят.
— Нынче хитрые: одно дите — и не боле.
— Целуйтесь, черти!