Весна эта как-то углубила и повзрослила Машу. Она дивилась спокойствию, которое в ней поселилось. Решила жить одной работой, а личного ей ничего больше не нужно — то было уже далеко-далеко…
Отсеялись в две недели, в срок, хотя весна и капризничала. Девчата, побелевшие за зиму, опять засмуглели. Неожиданно собралась замуж Люба Змитракова. Свадьбы никакой не играли, демобилизованный Владимир Воробьев повез ее из Нижних Погостов в большой город. Владимир в деревне прожил пять дней, его Зотов уламывал остаться, но он уехал сам и увез с собой еще пару крепких молодых девичьих рук. Вместо поздравления Зотов незлобиво ругался посреди деревни:
— Комсомольцы называются! А хлеб кто будет сеять? Пушкин, что ли? Закон нужен, чтоб солдаты из армии возвращались в родные колхозы. А то охиреют деревни, черт бы побрал нас совсем!
Перед отъездом они втроем — Маша, Вера и Люба — долго сидели за столом в Машиной хате, принесли бутылку вина, патефон, тихонько пели, танцевали, вспоминали школу — учились вместе.
Потом Люба заплакала. Маша гладила ее плечи, спросила:
— Чего ты, Люб?
— Боюсь. А вдруг бросит.
— Володька не такой, — вмешалась Вера, чему-то неясно, расслабленно улыбаясь.
Люба вдруг счастливо рассмеялась, сверкнув цыганковатыми, с косинкой глазами.
— А бросит, так я его утоплю, — сказала не то шутя, не то серьезно.
Заплаканная и подурневшая, через два дня Люба уезжала с Владимиром на станцию.
Так же неожиданно собрался жениться Лопунов. На другой день он подкараулил Машу на проулке, окликнул:
— Подожди, Мань.
Отозвав в сторону, сильно волнуясь, сказал:
— Если ты согласишься, я ее брошу, а жить стану с тобой.
Лопунов ждал ответа, напряженно мигая, — любил он ее, видно, зло, непроходяще, упрямо.
— Нет, — сказала она сдержанно, — лучше век буду жить одна, чем так… Счастливо тебе! На меня не надейся.
Вот и все. На том и расстались.
Через несколько дней Лопуновы сыграли свадьбу. Известие это не огорчило Машу, но где-то под сердцем немножко кольнуло, когда Дмитрий прошел по селу с молоденькой медсестрой, которую привез из Кардымова. Была она тоненькая, с косой, стеснительно краснела под взглядами деревенских. «Хорошая, а он отказаться хотел», — вздохнула Маша.
У заборов и плетней цвела черемуха, выбрасывали белый цвет припозднившиеся вишни, сочно зазеленела трава. Вплотную накатывало лето. Однажды Маша решила съездить во всем новом в Кудряши. Вызрело у нее тайное желание: пусть Устинья увидит чисто одетую, нарядную. А может быть, даже схитрит и скажет, что выиграла по облигации десять тысяч рублей и что теперь у нее невероятное богатство. Заставляло туда идти и другое: слышала — Лешка и Ирина немирно живут, мало ли как могло повернуть дело… Родители могли повлиять — в душе еще боролась за Лешку. Она, быстро собравшись, вышла на большак. В поле трепетали и звенели серебряные комочки жаворонков. Даль вздрагивала, изменчиво меняя очертания, затянутая вешней марью и дымом: второй день у Сизовой балки выгорал сухостой.
Через сорок минут хорошего хода по крепкой стежке сбоку большака она уже подходила к Кудряшам. На дубах у околицы оглашенное орало воронье. На дорогу просеялся, закропил из низкой тучи теплый редкий дождик.
Устинья додоила корову, вышла из хлева. Чужим и малознакомым казался сейчас Маше этот дом, молодой вишенник и малинник в саду; она растерялась. Устинья, увидев ее, холодно кивнула, приглашая за собой, скрылась в доме. Машу охватило отчаяние. Она неудобно, под слепыми глазами окон, села на ступени крыльца. Спустя немного Устинья высунулась из окна, позвала сухо:
— Чего ты, заходи.
— Я пришла сказать… — начала Маша, глядя в вопросительно поднятые брови Устиньи, — Леша теперь в Максимовке живет. С другой. Вы это знайте!
— Мы это знаем, — учтиво сдерживая себя, сказала Устинья, точно ждала именно этих слов. — Нерасписанные, не по закону жили-то. Тут тебе корить, молодуха, некого. Сама влипла. Недюже, видать, старалась, чтобы Лешка остался. Он у нас не последыш — любая на шею кинется.
В Маше вспыхнуло самолюбие, словно ее ожгло крапивой, она откинула голову:
— Я за него не держусь!
Устинья скользнула взглядом по фигуре молодой женщины, по лицу, задержалась на нем, похорошевшем, на новых туфельках, на платье в талию И, тертая в житейских волнах, хоть потеплела, но оглянулась на дверь: «Не вышел бы старый, испортит, дьявол, жалостью…» — заговорила опять суховато: