— Мы, старые, вашу жизнь склеить не могем. И просить тебе нечего. Не хулю — ты стоящая, да жизнь, девка, не гладкая дорога. У Лешки — свое, худо, добро ли там, а к тебе он, видать, не вернется. Ты ему поперек дороги не стой. Но и загадывать нельзя… Всяко могет быть.
— Да я и не просить пришла. Я не нищая. Еще неизвестно, кто как будет счастлив. Мимо вашей деревни проезжала и вот…
«Чужая я здесь, чужая», — подумала.
— Спасибочки, что проведала. Не гневайся, молодуха.
Маша тяжело поднялась, туже стянула под подбородком концы полушалка. Со стены со своим веселым скомканным чубом смотрел на нее широко раздвинутыми глазами Лешка. Подкашивало коленки. Оперлась плечом о стену, не было сил сдвинуть ноги, и она вытянула шею, словно прислушиваясь к чему-то.
— Ай заболела? — спросила слегка родственным голосом Устинья, снова почему-то оглядываясь на дверь.
— Я просто устала. — Маша выпрямилась. У порога гордо обернулась. — А Лешку я не приму, хотя бы и вернулся. Так и передайте. Никогда! Никогда!
А саму пронзило: «Ой, что я говорю!»
Выбежала на улицу, понимая всю несостоятельность своих слов, брела, плохо видя молчаливо вьющуюся дорогу. Около одного забора девушки лузгали семечки. В спину ей бросили насмешки:
— С Нижних Погостов. Лешка наш бросил.
— Дура: согласилась жить не расписавшись.
— В Максимовке он с директоровой дочкой, говорят, живет.
— Ты, Клавка, злишься, что Лешка тебя не взял…
За деревней она свернула с большака и вскоре по едва виднеющейся тропинке вошла в разросшийся подлесок. С тихим и грустным шелестом молодой листвы качались на ветру орешники, зелено просвечивали молодые осины. Маша села на холодную землю, прислушалась. В вершинах свистел ветер и громко кричали вороны. Земля не грела, а стыла комкасто под ее коленями. Так и просидела до вечера. Было зябко, темно и страшно, как в яме, в этом вечернем лесу.
Плохо соображая, натыкаясь на кусты, царапая руки и ноги, прямиком пошла к деревне. На опушке бесился, крутил вешний ветер, разъяренно рванул с головы платок.
С той стороны деревни, около клуба, тихонько пиликала гармонь Игоря Черемухина. «Я оттанцевалась. Одна. Все смеются», — мельком подумала Маша. По деревне вспыхивали огни, но в окошках их хаты было темно, они пугали. Перелезла через изгородь, по картофелищу подошла к хате и, не отдавая себе отчета, шагнула в покосившиеся воротца хлева. Телка соседей (попросили место в хлеву), заслышав знакомые шаги, обрадованно, призывно промычала. Маша неторопливо подложила ей сена, погладила мягкую, атласную шерстку на лбу, — телка покорно нашла руку, лизнула благодарно.
Плохо сознавая, что делает, она с деревянного крюка сняла веревку, стала на скрипучий ящик и накинула ее на выступ стропила в низкой крыше. Она влезла шеей в петлю, чувствуя, как та остро похолодила кожу, — в запрокинутое ее лицо в прореху крыши заглядывала ранняя робкая вечерняя звезда. «Ну, все…» Приготовившись оттолкнуть ступнями ящик, услышала громкий размах крыльев старого петуха, а спустя мгновение и его яростный, клекотный крик. Петух не пел с прошлой зимы, хворал, а теперь он ожил и заорал напропалую. И, словно разбуженная его криком, Маша глубоко вздохнула, почувствовав, что сильно хочет есть; сняла веревку с шеи и со стропила, слезла с ящика и торопливо вышла из хлева на ветер. Весна, трудная и прекрасная, звала ее к себе со своими делами и заботами.
Ветер усиливался, стонал и плакал в ожившем саду, уходил в поля, наполняя мир неумирающей бодростью.
Время шло. Маша жила одна в своей хате. Все, что было с ней, начало понемногу забываться, тускнеть.
Лешка однажды вечером неожиданно появился с пол-литрой в кармане и в той своей красной, но уже блекло выгоревшей зазнобушке-рубахе. Хмурый и вялый, он боком приблизился к столу и сел, оглядываясь с удивлением вокруг, точно видел это впервые.
Он сильно похудел и был небритый.
На проулке играл на гармони Игорь Черемухин; девичий голос пел частушку:
В окне о стекло билась большая зеленая муха, зудела, как отклеившаяся бумага на ветру. А Лешка думал, что это он бьется головой об стену, пробивая себе дорогу к какой-то новой, неведомой, прекрасной жизни — и все напрасно…
С Ириной у него не складывалось, туда больше не тянуло. И здесь сидел, понурив голову, неясно улыбался, встречаясь с бывшей женой глазами.