Маша суетилась, собирая на стол вечерять. Лицо ее горело, в ней боролось столько чувств, что боялась выдать себя.
Она пошла за водой на колодец. Возвращаясь обратно, опустив на землю ведра, прижалась к плетню. В окне была видна голова Лешки. «Пришел… Может, с повинной, угождай, угождай — останется». Другой голос шептал: «А гордость? Растоптала!» На проулке шибче заиграла гармонь, знакомый девичий голос затянул нежно и бездумно:
Переставляя плохо слушающиеся ноги, она пошла в хату. Лешка сидел все в одной позе — покорный. Был он смятый, слинялый, словно сорванный с дерева осенний лист. Такого жалеть бы, простить бы все, забыть… Забыть? Любовь растоптал. Домой, бывало, бежала с поля точно угорелая — для семьи старалась, надеялась… Получился мертвый выкидыш. Думала: кончено все, а любовь не прошла — под сердцем еще теплится.
— Садись, Маня, — Лешка откупорил бутылку, разлил по рюмкам.
Она, присев на стул, неуверенно потянула к себе рюмку. Гармонь утихала в другом конце деревни. В раскрытое окно от речки ворвался хор лягушиной музыки.
— Интересная ты стала, — залюбовался ее лицом, потянулся поцеловать, но не удалось.
— А ты, Леша, как живешь? — спросила она тихонько.
— Так… Серединка на половинку, — глядел в пол сосредоточенно, словно что-то старался увидеть. — О разводе с ней думаю.
— Что же?
— Не светит мне тот берег.
— А какой светит?
— Не знаю, — помолчал, разглядывая искрящуюся в рюмке водку. — Я люблю свободу. Ты знаешь. А она, Ирина, слишком тонкая…
— Красивая.
— А ты откуда знаешь? — насторожился Лешка.
— Наши… видели…
— Красота не кепка: не наденешь. Пей!
— Не проси, не буду.
Лешка налил себе новую рюмку. Все жужжала около стекла муха, в растворенную дверь натягивал бодрящий холодок вечера. От куста сирени в огороде пахло любовью. На мосту, близко, опять заиграла Игорева гармонь. Пела частушки Вера, но слов нельзя было разобрать.
Лешка, прислушиваясь, спросил:
— С кем Верка теперь встречается?
Она не удивилась — в этой оголенной простоте был весь Лешка. И такого она любила.
На стене равнодушно ходил по своей бесконечной дороге часовой маятник. Стрелки уже скрестились на двенадцати. Было поздно, по деревне гасли огни, и от клуба не доносилось ни звуков гармони, ни припевок.
— И как же ты думаешь дальше? — спросила Маша испуганным голосом: хотелось его удержать и боролась за свою гордость.
Лешка, не отводя глаз, долго смотрел на ее тугие сильные ноги. Сказал уклончиво:
— Там увидим… — и тихо, упрашивающе: — Поздно, Мань, стели.
С ужасом она видела, как он снял рубашку, майку. Таким до боли дорогим, знакомым пахнуло от его сильного красивого тела, что у нее закружилась голова, задрожали колени. Донеслось, как во сне:
— Часто вспоминал тебя…
Поднялась с сухими, невидящими глазами, прижалась спиной к стене.
— Ничего не будет. Мне не нужно такого счастья. Не хочу. До свиданья, Леша. Живем раз — так уж не крохами жить, а как надо. Уходи!
— Да? — Он удивился, стоял со снятым одним ботинком. — Не хочешь?
— Не хочу. К чему это все? Баловаться не хочу. Другую себе поищи.
— Не баловаться. — Лешка замолчал, исчезли слова, он наморщил лоб и стал сразу словно старый. — Мы же жили… и потом…
— А, жили… — огорченно улыбнулась она и отвернулась. — Уходи!
Он постоял, оделся и пошел, но от порога вернулся:
— Не передумала, Мань?
— Нет.
Она притронулась лбом к оконному стеклу, а Лешка исчез из хаты и пропал бесследно в ночи. Не проклинала его; ей было гораздо легче, чем тогда. Перегорело.
…Утром ее вызвал в правление Зотов, кивнул головой садиться. На столе лежала отпечатанная на машинке с кудрявой подписью бумага. Председатель положил на лист свой тяжелый кулак. Возле окна, роясь в портфеле, стоял злой, хмурый Васильцов.
— Собирайся, поедешь в Смоленск на годичные курсы бригадиров, — сказал Зотов, просветленно глядя на Машу. — Нам среднее звено укреплять надо. Бумагу вот мы на тебя оформили. С ней приедешь в обком комсомола. Они там в курсе. Счастливо тебе, Мария! Из скота у тебя одни куры?
— Да.
— Мы можем взять на птичник, а когда вернешься — новых дадим. Иль ты их забьешь?
— Заберите на птичник.
— А огород мы выкопаем и картошку в твою яму сгрузим. Не беспокойся…
В середине дня она собрала чемодан. Провожали ее из Нижних Погостов Вера и Анисья. Они наказывали ей, что купить, и давали деньги. Вера просила купить туфли-румынки черного цвета на тонкой шпильке и шерстяную кофточку.