На углу инстинктивно оглядываюсь: не смотрит ли кто за мной? Но я один в гигантском городе, одетом в камень. Иду по теплому тротуару, сворачиваю в улицы, какие-то переулки, выхожу на площадь, в прохладу подземных переходов. Мне мнут бока в ГУМе — совершенно непонятно, зачем туда попадаю, — я щупаю зачем-то ткани, примеряю ботинки, присматриваюсь к пылесосам и радиоприемникам, к женским шубкам и байковым кальсонам. В центре ГУМа распускает водяные усы фонтан, а красивая и, видно, глупая женщина говорит пожилому мужчине:
— Это похоже на Везувий.
Бритыми старыми губами что-то мямлит ей в ответ мужчина. Толпа двигает меня в отдел грампластинок. Тут сплетаются тонкие, трагичные, заклинающие голоса о любви. Томные девицы в ярком нейлоне и с красными, кровавыми губами придирчиво слушают этот хор.
«Ну жизнь!» — думаю я уже на улице. Струится флаг над синим куполом кремлевского здания. Стая ворон кружится над церквами. Шесть лет назад на рассвете меня провезли через Москву, и я тогда шептал огням в зарешеченное окошко: «Мы еще вернемся за позабытым!»
А что же я забыл? Разбитые ботинки?
Снова улицы, площади, метро… Трешку я не меняю. Вместо пятачка я показываю женщине мозоли на руках.
И она шепчет испуганно:
— Идите, товарищ.
Я чувствую, что чужд городу, а он мне, и мы стоим с ним один на один: он и я — саратовский вор.
К Зюзину идти бесполезно: наверно, на работе, — придется ждать вечера.
Узкий переулок, наполненный воробьями и тополиным пухом, приводит меня к странному кирпичному дому, и я читаю: «Третьяковская галерея».
Железная пасть дверей впускает меня.
Черная и маленькая, как грачиха, женщина не трепещет перед мозолями.
— Товарищ, — говорит она непроницаемо, — без билета не выйдет.
— Ладно, — говорю я, — пейте мою кровь. Сосите!
Возмущенный гражданин с золотыми зубами приходит в негодование:
— Его надо сдать в милицию!
А я говорю:
— Милиция нас бережет.
Я проскальзываю, как угорь. Я ввинчиваюсь в толпу, растворяюсь в ней. Отголоском доносится: «Держите его!»
Нет, я не могу тратить последнюю трешку. Что готовит мне судьба завтра? Что кинет? Я песчинка, вышвырнутая прибоем…
Мой взгляд рассеянно блуждает по залам. Он скользит по голубым мундирам старых генералов, по лицам царей, по рощам и прудам с тихой водой, по тощему лицу Христа, который все знает и про меня, по столам с роскошной едой, по дорогам, напоминающим мне этапы…
Все троится и четверится в моих глазах, и чем дальше, тем больше. Я уже ничего не вижу, в глазах все слилось в одну пеструю, сверкающую картину, такую непохожую на все, что окружало меня много лет, — я первый раз на выставке, среди картин.
Толстенький коротыш в очках что-то шепчет на ухо своей даме: я нечаянно толкнул ее.
— И таких берут на поруки!
«Спокойно, — говорю я себе. — Колымы ты больше не хочешь. И не задирайся сам». И здесь я обмираю. В своих драных, с вылезающими пальцами ботинках, в пиджачке с обтерханными рукавами и в штанах, грубо залатанных на заду по форме очков, стою я перед картиной. Жгучие глаза девушки, как звезды, устремлены в меня. И я бормочу остолбенело:
— Какая? Откуда она?
Живая девушка, тоненькая, в легком цветастом сарафане и сандалетах на немыслимо выточенных смуглых ногах, прикладывает палец к губам:
— Тише вы, пожалуйста.
— Кто у нее был муж? — спрашиваю я, пораженный картиной и этой девушкой, стоящей рядом со мной.
— Она незнакомка.
— И такая жила?
— Это обобщение красоты. Тише. Сейчас заговорит.
Девушка становится на цыпочки и бледнеет. Я вытягиваю шею, как гусь, который хочет достать облако, но оно уплывает. Я бормочу:
— Загибаешь. Молчит же.
— Для вас молчит, для меня — нет.
— А чего слышишь?
— Я слышу стихи.
— Стихи? Темнишь ты.
— Тише!
— Так в жизни ее не было?
— Неизвестно точно. Возможно, нет.
— Откуда он почерпнул?
— Творческое воображение.
— А глаза?
— Руками, пожалуйста, ко мне не прикасайтесь.
— Не любишь?
— Не люблю. Вы примитивно понимаете искусство.
— А где я мог научиться, ты знаешь?
— Человек всюду должен учиться. Нынешний век большого прогресса.
— А если он ослаб или, скажем, сбился человек?
— Это я очень хорошо знаю. Это очень посредственные люди. Их миллионы. Серая толпа.
— А ты, значит, не из них? Не из миллионов?
— Я достигаю цели — значит, нет.
И мы стоим без движения, может быть, с полчаса.