Вскоре показываются машины — штук двенадцать.
Да, они со стройки железной дороги, могут и подвезти. Мне только пришлось обождать около часа, пока не погрузились. Грузчики, обросшие, но веселые люди, по дороге домой рассказывают, что дела и жизнь тут тяжелые. Тесная банька, одна парикмахерская, перебои с табаком, неважный медпункт, и люди часто болеют от резкой перемены в климатических условиях. Жилье — семейным тесовые сборные бараки, холостякам — палатки, которые переносятся по мере продвижения вперед. А если глянуть с точки зрения физиологии полов, то диспропорция кошмарная: мужчин процентов девяносто, женщин — десять.
В общем веселого маловато. Длинный жилистый парень, носатый и рябой, ругает почем зря все: жизнь, гнус, которого здесь миллиарды, порядки, начальство, жену, уехавшую от него совсем недавно, и свою «сволочную судьбу». Ругает длинно, занудливо — его никто не слушает.
Мы трясемся в кузове, набитом мотками проволоки, какими-то ящиками и железными коробками. Четверо других помалкивают.
— Тебя что, как безработный элемент списала столица? — спрашивает меня рябой и хихикает, показывая полный рот желтых зубов.
— Рябых не видел, а ты тут — глянуть захотел.
— Гы, гы! — скалит зубы рябой.
Он швыряет от себя моток проволоки и смотрит мутно на дорогу.
— Удерешь. Знаем!..
— Брось, Акимов, — просит его пожилой товарищ в куртке, от которой пахнет невыносимо соляркой, бензином, вообще автоколонкой.
Акимов умолкает на миг, шевелит бровями, на лице у него тупое упрямство, какая-то дума гложет душу и, когда уже проезжаем километров десять, произносит с тоской:
— Меня жизнь обидела. Я в самодеятельности играл, когда в школе учился. Один знающий стезю указывал: «Иди, Акимов, по дороге драматизма, портреты печатать будут». Сорвался, подлец, ушами схлопал, сгубил талант.
Мужики пересмеиваются — тихонько, без злобы. Акимов, вздохнув, говорит:
— А по женке я не сохну. Баба хорошая, да дура. Все бабы дуры-ы. Только в Ростове одна была — ангел, романсы мне пела. Упустил, идиот, поздно свистать-то.
Видно по всему: Акимов и другие успели в Чернухе пропустить по рюмке, вот и развезло его после длительной войны с гнусом, с тоской по уехавшей бабе, по чему-то еще, что не свершилось так же, как у меня, что ушло за дальние повороты, не оставив и следа…
Машины натужно карабкаются в гору. Глубокий овраг лежит у нас по правую руку, внизу колышется густой белый туман, дна не видно, словно вдруг разверзлась преисподняя. Бока оврага туго сплетены красным прутом, березняком, гибким мочалистым дубом, кедрачом, тут ни пройти, ни пробиться вовек — глушь. Машины вскарабкиваются на гору и круто поворачивают вправо. Дорога ползет около узкой, но Шумной пенистой речки, мы, осоловелые, жадно смотрим на игру воды, но шоферы останавливаться не думают. За разбитым мостишком дорога начинается немного ровней. Тонкие гудящие сосны облиты горячим пятнистым светом. И я когда-то писал стишки про птиц и солнце, про звон воды в каменной трущобе.
— Эй, доброволец, тебе туда надо!
Я встряхиваюсь, открываю глаза. Лес отступил немного, машины въезжают в разворошенную стройку. Штабеля шпал, кладки свежесмазанных рельсов, гравий, бульдозеры, экскаваторы, серые дощатые крыши бараков, а дальше за всем этим, в глубине леса — огни костров.
— Зачем палят? — спрашиваю я.
— Гнус же, — кряхтит, переваливаясь через борт, Акимов. — Гнус заел.
— Много?
— Да мильены. Хуже водородной бомбы!
Пожилой опять показывает рукой на ближний барак с какой-то облупленной табличкой над входом.
— Наше управление. Иди туда.
— Встретимся! — кричит Акимов, хватаясь рукой за щеку.
Меня тоже что-то, как уголь, жалит в шею, в затылок, но я не обращаю внимания и шагаю к бараку.
С Афанасьевым мы росли в Саратове, он был старше меня на год, но учились почему-то все время в одном классе.
Мы вместе гоняли голубей около старых сараев, лазили в сады, дрались и ходили на школьные праздники. Митька учился не лучше меня, но был удачливее и лет с четырнадцати стал готовиться удивить здешний мир. Ведь он был выше ростом и красивее меня. В него влюблялись все в классе, в школе и за ее пределами. А в меня — только Абрамкина Шура, да и та была конопатая.
Помню наш разговор во время сильного ливня, под перевернутой вверх днищем лодкой. Кругом клокотала вода, потоки барабанили по старому мшистому днищу, ползли к нам; Митька прижимался к борту, боясь намокнуть.