А там, на Раннамыйза, берег был крутой, изрытый, ощетинившийся изъеденными ветром, солнцем и водой гранитными глыбами, а в оврагах никогда не просыхала от росы трава. Там шум моря гулял по верхушкам сосен, где-то кричала иволга, а на берегу лежала женщина с острова Бали, которую он увидел тогда и больше уж никогда не увидит.
«Нина, — обратился он к воде, хотя эта тихая вода никогда не могла быть и никогда не будет Ниной. Нина — это скорее всего то самое море, которое так скрытно и открыто, встревоженно, постоянно и переменчиво в то же время. — Почему прекрасное удается встретить в жизни всего раз? Ты не знаешь, Нина? — обратился он к воде, хотя та вовсе не собиралась быть Ниной. — Я хотел бы еще раз встретить тебя, но нам все-таки лучше не встречаться. Так я думаю и так, очевидно, будет. Таким, как я, редко везет по-большому. Им перепадают жалкие крохи счастья. А ты — это очень много».
Было неправдоподобно тихо и благостно. Перед ним лежал немой пруд. И лес позади него тоже немел от боязни нарушить тишину. На той стороне дымил немой завод и его двойник — завод, стоящий на трубах в воде, — тоже.
«Нина не могла бы в этой тишине. Она ей противопоказана. И мне тоже, — подумал Егор. — Я перестаю думать. Тишина лишает человека внешних раздражителей. Я даже не готовлюсь к встрече с главным инженером. А что к ней готовиться? Может, он помнит меня? Когда-то даже беседы вели на самые высокие темы. Спасибо ему, что он не воспринимал меня за толкача. А хитер — на десяти пегих не объедешь».
Как бывший фронтовой разведчик, Егор мог бы заподозрить в этой тишине скрытые каверзы, но случается, и разведчики теряют обоняние, как собака после горячей пищи, вот тогда разведчикам не остается ничего делать, как самим вести бой.
Это уже для разведчика — последнее дело.
Он шел на завод не берегом, а через город — любопытство все-таки взяло верх, а может быть, и привычка — знать обстановку. За год кое-что двинулось вперед, — отметил Егор. Асфальтовые улицы и тротуары, новые каменные дома. Значит, у новой административно-хозяйственной власти завод в чести и его будущему ничто не угрожает?
В коридоре заводоуправления Канунников встретил своих соседей — Чистопольца и Пензяка. Вид у обоих был мрачный — у смуглого чернявого Чистопольца угрюмились темные глаза, у белокурого Пензяка в голубых глазах растерянность, спина сутулится.
— Невезение? — спросил Егор сразу у обоих.
— Большое невезение, — сказал Чистополец, а Пензяк болезненно сглотнул, будто его одолевала ангина, сказал:
— Но, признаюсь, я даже рад этому. Надоело.
Он вдруг уставился на Егора обозленными побелевшими глазами, будто впервые видел его, и заговорил, не скрывая злости:
— А вы что бодритесь? И вырядились, как на парад? «Совнархоз»… «уполномоченный»… Один черт толкач, как и все мы тут, и нечего выпендриваться.
— Что-то я не пойму? — Егор пожал плечами. — Или вы не в духе, или я разучился понимать, что такое мужская порядочность?
— Объедала, как и мы…
— Ну, ну, поосторожней! — Егор шагнул к Пензяку, но Чистополец, преградив ему путь, подал газету:
— Почитайте лучше, чем ссориться…
— «Объедалы»… И назвали-то как! По-всякому нас кликали, а так еще никто не кликал.
Канунников выхватил из рук Чистопольца газету, и глаза его сразу схватили крупно напечатанное слово «Объедалы» и побежали по строчкам. Рядом ворчал Пензяк:
— Психопат и чистоплюй. А может, идейный, сознательный толкач.
Егор понимал, что «психопат и чистоплюй» это о нем, но не мог оторваться от газеты.
«Вечером они толпятся у гостиничного порога. Просят, требуют, вымаливают койку. Нет, — спят в фойе на диване, назло бедным администраторшам… Утром осаждают буфет, съедают все подряд: молоко, сметану, колбасу. После них словно Мамай прошел. Кто они? Зачем приехали? Почему неделями бьют баклуши по городам и заводам?!»
Егор с жадностью читал интервью с доверчивыми толкачами, которые, очевидно, надеялись на помощь прессы, а их вон как обхамили. Крепеж, прокат, трубы, запасные части к тракторам, фильтры, насосы, ферросплавы, — почти все, что производил этот уральский город, откуда писал корреспондент, значилось в этом своеобразном обвинительном интервью. Но только кого оно обвиняло?
«В Сибири людей донимает гнус, — заканчивалась корреспонденция, — это действительно гнусная штука. Люди придумали защиту от него — накомарники. А объедалы, осаждающие гостиницы и не дающие возможности работать заводским руководителям, совнархозам и центральным органам народного хозяйства, куда хуже. От них не спасает никакой накомарник.