– Матушка, – шёпотом спросила у меня Лиутар, – это дедушка-государь, да?
– Да, милая, это он.
– Поклон! – скомандовал распорядитель похорон, и все одновременно простёрлись ниц перед гробом. Над головами плыл дым – благовония и бумажные деньги стараниями двух евнухов непрерывно летели в огонь большой жаровни в центре зала.
– Встать!.. Поклон!.. Встать!..
Едва слышно захныкал Ючжитар, явно чувствуя торжественность момента и опасаясь протестовать громко, и я выразительно двинула бровью, глянув на дежурного евнуха. Сыновей унесли, но Лиутар осталась рядом со мной; шестилетние дети считались достаточно взрослыми, чтобы выдержать хотя бы часть бдения.
– Матушка, долго ещё? – прошептала она через некоторое время.
– Потерпи, Лиутар. К обеду освободишься.
Дочь вздохнула, но больше спрашивать не решилась. Хорошо хоть малолетство избавляло детей от трёхдневного поста, пусть и делало дозволенную пищу максимально простой. А вот нам с Тайреном придётся эти три дня ничего не есть, и, признаться, это будет мой первый опыт подобного рода. Я даже на диете сидела только будучи прыщавым, неуверенным в себе подростком, а позже, осознав, что на моей фигуре такие упражнения сказываются мало, это дело забросила.
Ладно хоть пить не возбраняется.
Иногда я тревожно поглядывала на мужа. Лицо Тайрена под траурной повязкой из белого холста казалось всё такой же застывшей маской, так и не поменяв выражения с тех пор, как он узнал об отцовской смерти. Он ни разу не посмотрел на меня в ответ, и даже когда поклоны кончились, его взгляд был устремлён только вперёд – не то на гроб, не то на сооружённый за ним алтарь с новенькой табличкой, множеством свечей и чаш с подношениями. Дни наши были заняты бдением, и даже ночью я не могла его утешить, потому что в трауре супруги спят раздельно.
Впрочем, вскоре и тревога за Тайрена отступила, будучи вытесненной банальным страданием плоти. Простоять или просидеть день на коленях, пусть даже и на подушке – то ещё удовольствие. К вечеру я уже не знала, есть у меня ещё ноги или уже нет, и помощь служанок, поднимавших меня с пола, становилась суровой необходимостью. Хорошо хоть бдение не было круглосуточным, на ночь можно было уйти и вытянуться на матрасе, в знак глубочайшей скорби разложенном на полу. А утром всё начиналось сначала. К концу этих трёх дней я от души прокляла местные верования и обычаи с их гипертрофированной любовью к родным и почитанием предков. Донимал и голод, сопровождаемый мыслями о еде, причём, как ни странно, на второй день больше, чем на третий. На третий день голод прошёл почти совсем, зато я начала мёрзнуть, несмотря на близость жаровни. В спину тянуло холодом из распахнутой двери, не спасал даже халат на вате, но приходилось терпеть. Я уже начала бояться, что сама подхвачу простуду, но этого, к счастью, не случилось. Не случилось у меня и приступа обжорства, которого я опасалась. Гань Лу специально не поленился навестить меня и напомнить, что в первые дни после поста лучше обойтись без излишеств. Я с готовностью согласилась, удовольствовавшись на долгожданный обед миской куриного супа с рисовой лапшой.
На седьмой день, согласно обычаю, император совершил большое жертвоприношение духу своего отца в Императорском Святилище Предков – под нож пошло небольшое баранье стадо, в дополнение к нему в специальной печи сожгли множество рулонов шёлка и приготовленных для этого случая особых яств. Весь двор опять собрался, чтобы почтить память умершего, принести свои дары, а также письма с выражением скорби, адресованные покойному. Письма тоже отправились в печь, а вот дары – в государственную казну. Впрочем, дарители в накладе не останутся – согласно всё тому же обычаю, после похорон им всем будут отосланы равноценные подарки. Вечером того дня, когда совершилось жертвоприношение, был устроен большой поминальный пир.