Я не отрицаю, что и в Оганахинианской империи распространяли идеи абсолютизма и не избегали средств влияния на массовое сознание, но они не были столь радикальными, как например внушение ненависти ко все альбам. Да, люди испокон веков опасаются другие расы, с этим знанием мне пришлось столкнуться рано, но агрессия и страх это два разных чувства.
Мне было лет семь, когда я впервые осознала свою непохожесть на других: огромные выпуклые глаза с росчерком зрачка, длинные выпирающие по сторонам уши, покрытые заметным светлым пушком, которые непроизвольно шевелятся от переживаний любых эмоций, резкий разлёт бровей, чьи концы уходят далеко к вискам, ну и конечно – двуцветные пряди волос. Не найдя в своём окружении кого-нибудь отдаленно напоминающего этот образ, я полезла с расспросами к своей гувернантке.
- Ты не человек и никогда не сможешь им быть, - степенно вторила эта женщина, поправляя ленточку на моём платье.
В детском сознании первоначально нет устоявшегося мнения «так должно быть», ребёнок обычно думает, что если действие оборачивается подобным образом, то значит оно правильно, и это вовсе не сомнения взрослых: «человеку просто взбрело в голову пойти против норм морали». Вот так и у меня было, до семи лет я пребывала в полной уверенности, что мой отец ведёт себя подобно другим родителям, то есть это нормально, что он никогда не обращается ко мне и вообще старается избегать. Что же касалось матери, то в принципе и сейчас не могу найти ей оправдание.
- Эта женщина изменила отцу с другим и нагуляла тебя, а он принял, - однажды раскрыл мне тайну рождения гордость нашей семьи – старший брат Рогнар. Он был точной копией того человека, что дал мне своё родовое имя: черные глаза, волевой подбородок, нос с горбинкой и широкие брови. Прямое воплощение человека, а я нет, поэтому наши судьбы сложились по-разному.
Однако сейчас я понимаю, что даже намёк на семью, он лучше, чем то, чего были лишены близнецы всё это время, по чему истосковались и только лишь собственное присутствие рядом друг с другом служило им небольшим утешением. Но теперь Ферхо потерял и это…
- Ты узнавал про отца? – закрыла тетрадь, прошелестев страницами.
На меня были подняты серо-зеленные влажные глаза, поблескивающие в люминесцентном освещёнии каюты; у самых их уголков пустили корни тонкие лучики морщинок, делая взгляд в одночасье мудрее.
- Мы искали информацию о нём, но проследить путь дальше Дидракты не удалось. Броуди Маканистера, которому сейчас исполнилось сорок девять лет, могла постичь любая судьба, так как смутное революционное время заставило утерять информацию о большинстве беженцев.
- Маканистера?
От грубого мужского восклицания мы оба вздрогнули почти одновременно. Разговор вёлся в запертой самой дальней по коридору каюте, которая была отведена мне и слышать посторонний голос являлось само по себе неожиданностью.
Оглянувшись в сторону выхода, увидела колючую, выгоревшую на солнце, растительность на лице капитана, скрывающую отразившиеся эмоции.
Дверь, после повторного прихода, Ферхо не блокировал, поэтому любой желающий мог войти, если бы захотел. Но казалось, кому оно может быть нужно?
Я понимала, что пока должное любопытство не будет выказано, прояснений мы не дождемся.
- Вы что-нибудь слышали об этом человеке? – спокойно спросила, меняя позу.
Каэтано вышел из зоны действия датчиков движения, после чего двери громко закрылись, изолируя нас от общественного коридора корабля, достаточно немноголюдного для этого времени суток.
- Я не просто о нём слышал, но и неплохо знал, - усмехнулся тот, морща при этом рваный шрам.
Стараясь не смотреть на старшего из близнецов, я всё равно ощущала скопившееся в комнате напряжение, а потертый дневник обжигал пальцы, которые слегка подрагивали.
- Расскажите нам, если несложно, - осторожно начала зондировать почву.
Мы с долгим подозрением смотрели друг на друга, пока третий участник этой сцены не прервал безмолвный обмен:
- Он на корабле.
Спустя пару мгновений, совладав с удивлением, я сумела понять, что только что Ферхо воспользовался своей способностью и вытащил необходимые знания, не растрачиваясь на лишние слова.
- Значит твой отец жив?!
Каэтано опустился на небольшой пуф, выглядя при этом довольно глупо: широкоплечий высокий мужчина с суровым профилем занял маленький, почти игрушечный насест. Однако спина его всё ещё оставалась прямой, а грудь чуть покатым вперед колесом гордо торчала из-под подобия синего кителя.