Встав со стула, я закатал рукав и достал Иглу. Пришло время зашить очередной Разрыв.
Опустившись на корточки возле пятна, я вонзил Иглу себе в руку, протащил, вытягивая рубиновую нить, и принялся стягивать края Разрыва.
Откуда-то снизу доносилось едва различимое похрустывание суставов темпоральной твари. Но она была далеко. Видимо, пятнадцать секунд, в течение которых коробок висел над столом, — не так уж много.
Как только я наложил последний стежок, чёрное пятно начало исчезать, а комната — приобретать обычный вид.
В меня хлынул эфир. Пришлось сесть на пол, чтобы не бороться с головокружением. Несколько секунд я поглощал энергию. Когда приступ закончился, убрал Иглу и поднялся.
Едва ли у меня открылась ещё одна способность. Скорее, увеличилось время действия уже имеющихся техник. Но проверять это означало бы создать ещё один Разрыв. А этим всё-таки лучше не злоупотреблять. В конце концов, за каждый сеанс магии я отдаю время собственной жизни.
Ощущая небывалую бодрость, я стянул с себя одежду и отправился в ванную.
На следующий день я занимался медитациями, правил описание шифровальной машины и тренировался. Заодно прикидывал, не стоит ли записаться в фехтовальный зал, существующий при жандармском корпусе. Возможно, было бы не лишним освоить навык сабельного боя, раз уж я попал в девятнадцатый век. Тем более, что настоящий Андрей Мамонтов наверняка им владел. Увы, у мышц нет никакой памяти — это всего лишь давно развеянный учёными миф.
При этом меня не покидало чувство, что я зря трачу время. Но ничего предпринять против маркиза и Верховенского я пока не мог. По крайней мере, не выдав себя.
Нужно было найти способ прижать психиатра. Я чувствовал, что именно он в этой цепочке — слабое звено.
Через час после обеда я отправился в бани, где хорошенько поплавал. Вернулся домой к половине шестого и уже собирался вновь заняться медитациями, как в мою дверь постучал консьерж. Он принёс записку в конверте, на котором значились только моё имя и адрес.
— Кто доставил? — спросил я.
— Посыльный. Сказал, от княжны Лебедевой.
Поблагодарив консьержа, я закрыл дверь, разорвал конверт и достал из него сложенный вдвое листок.
Послание было кратким:
«Андрей Ильич, следуя вашим указаниям, я определилась в качестве пациентки к доктору Верховенскому. После приёма спросила, не знает ли он хорошую клинику, где я могла бы спокойно провести некоторое время и поправить нервы. Он предложил свою. Поскольку это и было моей целью, я согласилась и поехала туда. Не знаю, что именно вы рассчитывали узнать с моей помощью, но мне удалось случайно узнать кое-что любопытное. Возможно, вас это заинтересует. Не уверена, что могу доверить это бумаге, так что приезжайте, как только получите это письмо или как сможете, ко мне на квартиру. Я сейчас там и буду ждать вас до утра. Затем собираюсь вернуться в клинику».
Разумеется, я немедленно собрался и покатил в Аптекарский переулок. Что могла выяснить Лебедева за столь короткий срок, я не представлял, но едва ли она стала бы звать меня совсем уж из-за ерунды.
Добравшись до места, я расплатился с возницей и направился к подъезду дома, где жила девушка. Швейцар услужливо распахнул передо мной дверь.
— Спасибо, ваше благородие, — поклонился он, получив монетку за труды.
Поднявшись на нужный этаж, я позвонил в дверь. По ту сторону раздалось электрическое треньканье.
Я думал, что Лебедева откроет почти сразу, но прошло полминуты, а дверь оставалась закрытой. Пришлось нажать кнопку ещё раз.
И снова бесплодное ожидание.
Что за ерунда⁈
Взявшись за дверную ручку, я нажал и потянул на себя.
Дверь распахнулась с тонким протяжным скрипом!
А вот это нехорошо… Совсем.
Вытащив револьвер, я осторожно скользнул в полутёмную прихожую.
Глава 16
Внутри было тихо. Здесь царила не та звенящая, напряженная тишина, которая бывает перед бурей, а мёртвое, ватное ничто, заполнявшее каждый угол. Тишина давила на барабанные перепонки, создавая ощущение, будто я оглох. Чувство тревоги усилилось: не могло быть такого в квартире, где меня ждали. Сейчас жилище Лебедевой больше напоминало склеп.
В прихожей было темно. Только свет с лестничной площадки выхватывал из сумрака кончики туфель, аккуратно стоящих у стены, стойку для зонтов и зеркало, в котором отражался мой силуэт.
Я сделал шаг, затем второй. Ступать старался бесшумно, но в этой гробовой тишине даже едва различимый скрип половиц казался оглушительным. Револьвер был направлен вперед, указательный палец лежал на спусковом крючке.