Я рванул следом. Первый же прохожий, пожилой мужчина в клетчатом пальто и котелке, инстинктивно шарахнулся в сторону, прижимая к груди портфель. Я проскочил в образовавшуюся брешь, но тут же едва не налетел на женщину с коляской. Едва успел отпрыгнуть, чуть не сбив её с ног.
— Осторожнее, сударь! — воскликнула женщина мне вслед.
— Совсем с ума посходили! — донеслось с другой стороны.
Бежать в толпе в сто раз сложнее, чем по крышам. Там, наверху, были только я, ветер и убийца. Здесь же меня окружали десятки живых препятствий. Я лавировал между ними, стараясь ни в кого не врезаться. И всё равно то и дело слышал возмущённые окрики.
Впереди мелькала серая спина француза. Убийца резко вильнул вправо, огибая прилавок уличного торговца, заставленный пёстрыми сувенирами, и метнулся влево, нырнув в распахнутые двери какой-то забегаловки.
Я ворвался следом, едва не сбив с ног официанта с подносом.
Не сбавляя скорости француз перемахнул через столик и кинулся к чёрному ходу. Через несколько секунд, не обращая внимания на испуганные вопли посетителей, я вылетел за ним.
Раздался выстрел. Пуля выбила справа от меня щепки.
Я бросился в сторону, упав за груду деревянных ящиков.
Вторая пуля вонзилась в кирпичную стену как раз там, где я стоял секунду назад.
Осторожно высунувшись из укрытия, я увидел, как француз улепётывает в сторону подворотни.
Я бросился за ним и через несколько мгновений оказался на площади.
Перед глазами мельтешили экипажи и люди. Куда бы я ни бросал взгляд, убийцы не было! Он исчез. Растворился, как дым.
Я остановился, с трудом переводя дыхание. Пот заливал глаза. Меня захлестнула ледяная волна бессилия.
Люди обходили меня стороной, поглядывая с опаской.
Погоня закончилась. Я проиграл!
Нужно вернуться в квартиру Лебедевой. Больше мне ничего не оставалось.
Я медленно побрел обратно через дворы.
Каждый шаг давался с трудом. Я пережил прыжок во времени, откат, погоню, перестрелку, и теперь возвращался к холодным телам.
Чувство вины снова накрыло меня. Оно разъедало изнутри, как ржавчина, покрывавшая лестницу, пока я спускался по ней. Мой дар не помог, и это вымораживало сильнее всего.
Добравшись до дома Лебедевой, я притормозил в подъезде. Консьерж, пожилой мужчина с усталым лицом и нафабренными усами, сидел у входа под лестницей. Увидев меня, он удивленно поднял бровь. Ещё бы: несколько минут назад я поднялся в квартиру княжны, а теперь снова входил через парадную дверь.
Придётся вызывать полицию. Нельзя делать вид, что меня тут не было. Консьерж даст показания, и я стану подозреваемым. Так не пойдёт.
— Пошлите за полицией, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Прямо сейчас. Госпожа Лебедева убита. Я только что обнаружил её тело. Горничная тоже мертва. Ну, идите же! Я подожду здесь.
Не говоря ни слова, испуганный консьерж бросился на улицу, а я прислонился спиной к мраморной стене холла. После того как прибудет полиция, и мне придётся ответить на вопросы, я займусь Верховенским всерьёз! Зря он решил повысить ставки, послав прихвостня де Барвиля убить Лебедеву. Эта парочка даже не представляла, с кем связалась. С этого момента никаких правил. Я буду действовать исключительно по собственному усмотрению.
Огарёв выслушал меня внимательно. Часть, где я отправляю Лебедеву разнюхать, что происходит в клинике Верховенского, я, разумеется, предусмотрительно пустил. Сказал, что княжна просто отправила мне странную записку, в которой обещала рассказать, что ей случайно удалось узнать о происходящем в психиатрическом заведении.
— И что, вы полагаете, убийство Лебедевой как-то связано с её посланием? — скептически поинтересовался подполковник. — Лично мне кажется, что её задушил любовник. Или отвергнутый поклонник. Насколько я знаю, данная особа не гнушалась держать молодых людей на коротком поводке. У кого-то из них вполне мог случиться приступ ревности.
— И он хладнокровно прикончил также и служанку?
Огарёв пожал плечами.
— Почему нет? У нынешней молодёжи в головах всё перемешалось. Вы читали роман господина Достоевского «Преступление и наказание»? Там один студентик так проникся идеями немецкого философа Ницше, что старушку-процентщицу топором уходил, чтобы доказать самому себе, что он право имеющий, а не тварь дрожащая.