Я подошёл поближе, рассматривая орудия. Каждое орудие было оборудовано механизмом, гасящим отдачу, что особенно важно для воздушного судна. На стволах были выбиты заводские марки. Также виднелись поворотные механизмы: здоровенные зубчатые колёса, валы и штурвалы с рукоятками, которые следовало вращать, чтобы наводить орудия на цель.
— Отличная работа, — сказал я, обращаясь к Кляйну.
— Это не первый наш заказ, — ответил инженер с ноткой гордости. — Прежде я и мои люди устанавливали артиллерию на корабли его величества кайзера.
— А как оказались здесь?
— Господин Райхенбах больше платит.
— Понимаю. А где боеприпасы?
— Снаряды на складе, — ответил Леммель. — Они будут загружены на борт перед взлётом.
— Разумно.
Мы обошли дирижабль. «Валькирия» выглядела безупречно — настоящее чудо техники конца девятнадцатого века.
Из ангара мы с Леммелем отправились по другим объектам. И везде я наблюдал прекрасно организованную охрану. Не к чему придраться. Конечно, при желании профессионал всё равно смог бы кое-куда пробраться, но, в целом, всё было организовано на высшем уровне. Похоже, дирижаблю ничего не грозит. Если только я ничего не упустил.
И всё же, мне не давали покоя расшифрованные документы Райхенбаха. Каким-то образом он собирался заработать на акциях компаний, связанных с Адмиралтейством. Только я не мог понять, как.
Закончив осмотр, я попрощался с Леммелем и направился в административный корпус, где располагалась моя комната. Поднимаясь по лестнице, я пытался понять, что меня тревожит. Внешне всё было гладко. Диверсант Мюллер погиб, артефакт не заминирован, охрана усилена. Но не покидало ощущение, что какая-то деталь по-прежнему ускользает от моего внимания. Это чувство неполноты, словно я пытался собрать паззл с недостающей частью, не давало покоя.
Я вошёл в комнату и закрыл дверь. От нечего делать проверил свои вещи — их никто не трогал. Похоже, обысков больше не проводили. Сняв мундир, я переоделся в более удобную одежду, которая была в чемодане, и прилёг на кровать. Я был слишком напряжён, чтобы спать, поэтому просто лежал, глядя в потолок и перебирая в голове факты.
Когда настенные часы пробили семь, я поднялся, привёл себя в порядок и отправился в общую столовую для инженеров.
Это было длинное помещение с несколькими рядами столов, где уже собралось человек пятьдесят. В основном — немцы: плотные, светловолосые, с серьёзными лицами. Они сидели группами, переговариваясь между собой на родном языке. Я взял поднос, получил свою порцию у раздатчика и сел за свободный стол в углу.
Немцы говорили громко, смеялись, обсуждали бытовые вещи: кто-то хвастался полученным письмом из дома, кто-то жаловался на усталость. Я напряжённо вслушивался в их речь, надеясь уловить что-то подозрительное, но — нет. Они говорили исключительно о работе, о погоде, о том, как скучают по дому и оставшимся в Германии семьям. Никаких намёков на заговор.
Может, я просто параноик? Вдруг единственный диверсант уничтожен, и я просто себя накручиваю? А биржевая махинация Райхенбаха и Ланского вообще никак не связана с испытаниями «Валькирии»?
За соседним столиком я заметил коллегу-жандарма, Григория Александровича. Он ел не торопясь, то и дело оглядывая зал с выражением профессиональной настороженности. Когда наши взгляды встретились, он кивнул мне.
После ужина я подошёл к нему.
— Можно вас на пару слов? — спросил я.
— Конечно, господин Мамонтов, — отозвался он, поднимаясь. — Давайте выйдем на улицу, там потише, да и лишних ушей нет.
Мы остановились на крыльце, глядя в темнеющее небо. Начинало смеркаться. Вдалеке кричали ночные птицы.
— Как у вас дела? — спросил я. — Какие впечатления от завода?
— О, всё спокойно, — ответил Григорий Александрович, пожав плечами. — Мы с Семёном Трифоновичем каждый день обходим объекты, проверяем охрану. Никаких нарушений. Работает народ исправно, никто не шалит. Всё, как я и говорил. Думаю, наше начальство зря волнуется. Дирижабль будет готов к испытаниям, и всё пройдёт как надо. А что, вас что-то беспокоит?
— А сам Райхенбах? — спросил я. — За ним не замечали ничего странного?
— Нет, — удивился жандарм. — Обычный инженер. Педантичный, требовательный. Но это же хорошо. Такие люди не будут рисковать своим детищем. С какой стати ему устраивать диверсию на собственном заводе? У нас ведь не было доказательств его причастности к делам Мюллера. Наоборот — он сам помогал расследованию.
Я кивнул. Всё, что говорил мой коллега, звучало разумно. И всё же, внутри меня продолжала грызть тревога.