Когда писарь увидел огонёк, и ему объяснили, что это жильё - его будто подменили. Наверное, у него открылось второе дыхание, потому что после этого около часа двигались довольно неплохо. Однако потом всё-таки силы покинули его, и дальнейшие фокусы со спичками давали всё меньше и меньше результатов, их приходилось зажигать всё чаще. Скоро осталось около десятка спичек, и я больше не рискнул их тратить. Было три часа ночи. Пурга понемножку стала затихать, снег почти прекратился, ветер постепенно снижал свою силу.
Видимость стала улучшаться, однако сил идти - уже не было.
Даже у меня, одетого легче солдат и накормленного по реактивной норме, тренированного спортсмена, сил не осталось. Мы толклись почти на месте. Положение осложнялось впавшим в полное беспамятство писарем: тащить его на себе было невозможно.
Так же резко, как начиналась, пурга прекратилась. Видимость стала нормальной, и я вдруг увидел огонёк. Мне показалось, что я ошибся, что это от усталости мельтешит всякая чертовщина в глазах, но огонёк не пропадал.
Мне показалось, что огонёк близко, может до него с километр. Огонёк увидели и солдаты. Мы поняли, что спасены. Только радость наша была преждевременной: идти с писарем мы не могли. Мы его просто были не в силах дотащить. Казалось, что мы и сами уже не в силах дойти до того огонька даже по твёрдой дороге. А ведь до него надо было добираться по целине, по пояс в снегу, проваливаясь в ямки и ямы, выбираясь из них...
На это сил уже не было.
Мы остановились.
Вырыли в снегу яму, сели.
Решено было отправить меня вперёд, самим оставаться в яме с писарем и ждать помощи. Я должен был любыми путями добраться как можно скорее до жилья и выслать за ними помощь.
Если я не доберусь, - пропадём все. На том и порешили: солдаты не дают писарю спать, тормошат его, чтобы не замёрз, а я иду за помощью.
Я достал остатки шоколада. Съел кубик. Остальное отдал солдатам.
Втроём выкурили последнюю папиросу. Всё. Больше у нас ничего не оставалось. Я просил солдат только об одном: не давать спать писарю и следить друг за другом, чтобы не уснули.
И я пошёл. Я шёл боком, раздвигая снег - так вроде полегче. Я шёл на огонёк. Я торопился: там помощь. Там люди, которые не дадут умереть тем, что оставлены мной в снежной яме. Которые могут замёрзнуть. За которых я несу ответственность перед начальством, перед матерями, перед собственной совестью. Если они умрут - мне не жить. Они будут на моей совести, я не смогу жить, если они умрут! Надо идти.
Идти как можно скорей - они, наверное, уже спят. Я никогда в жизни не выдерживал такой гонки, такого напряжения. В глазах плавали красные круги, кровь стучала в ушах, словно громадный молот по гулкой наковальне, сердце подкатило к горлу и там бухало барабанной дробью. Это был уже не третий раунд. И не четвёртый, и не десятый, - это был какой-то бесконечный нескончаемый сумасшедший раунд, который никогда не закончится!!! Я открыл глаза и увидел доски.
Высоко.
Доски плотно прилегали друг к другу, были выструганы и были грязными.
Похоже, - закопчёны.
На досках горел свет. Яркий.
Прямо в глаза.
Это лампочка.
Значит доски - потолок.
Значит, я лежу. На спине. В доме. В каком доме? Вот чьё-то лицо.
Незнакомое. Наверху. На потолке.
Нет, он стоит. А я - лежу. В доме. И свет горит.
Свет. Лампочка.
Значит, свет.
Значит, я дошёл.
До света...
А зачем я шёл на свет? Было надо.
Очень надо.
И я спешил.
Я спешил потому, что люди...
Люди...
Да господи, чего я тут лежу!? Там же люди!!! Там солдаты!!! Они замерзают!!! Они уже замёрзли!!! Я закричал: скорее, там солдаты! Они в яме! Они замёрзнут! Скорее за ними! Мне казалось, что я кричу.
На самом деле, как мне потом рассказали, я, еле ворочая языком, шептал всё это, едва ворочая языком.
Однако меня поняли.
Тут же собралась бригада спасателей на лыжах, с собой взяли сани из лыж, ракетницу, фонари и погнали по моему следу.
Спустя час они вернулись и привезли полуживых солдат, которые сами уже идти не могли.
В комнате топилась печь, было жарко.
Солдаты нажарили квашеной капусты с тушёнкой.
Хлеба не было.
Мы ели капусту и запивали обжигающим чаем без сахара. В жизни ничего вкуснее я не ел! Потом рассказали, как я очутился на точке. Это был радиолокационный пост, от которого до гарнизона было ещё шесть километров.