Сахалин с самого начала своей истории в короне Российской Империи был всероссийской тюрьмой, куда ссылали на верную смерть от чахотки тех каторжников, которых нельзя было оставлять даже за Байкалом.
И ведь действительно с Сахалина убежать было невозможно: редкому смельчаку удавалось перевалить многокилометровую гряду Сахалинских сопок, будто стоящих на страже покоя материка: даже летом эти сопки были покрыты льдом. И всё-таки находились каторжники, коим удавалось таки добраться до западного берега Сахалина, и видели они близкую и такую вожделенную землю материка, по которой можно было уже смело пешком до самой цели, где ждёт семья, дом... И бросался в отчаянии беглец в холодные воды Татарского пролива, и выносило бурным течением облачённый в тюремную рвань труп освободившегося, наконец, каторжника, и горько плакали чайки по ещё одной загубленной душе, так и не получившей на земле приюта. А потом приезжал на лёгкой бричке офицер, писал бумаги, и увозили сердешного на ломовой телеге схоронить, чтобы по христианскому обычаю, а то и прикапывали тут же на бережку, навалив валун на могилку или воткнув деревянный крест на безымянный холмик. Сколько их там, на мысу, безымянных... Потому и назвали тот мыс Погиби: погибло там народу много.
В годы советской власти Сахалин преобразился. На смену лачугам каторжников пришли благоустроенные бараки лагерей строгого режима, обнесённые колючей проволокой, уставленные вышками с часовыми со скорострельными автоматами да станковыми пулемётами, с аккуратно размеченными под линейку и выложенными по краям белой галькой дорожками...
Побеги были не часты: на западе - гряда сопок шириной под сто километров с царицей - сопкой Ледяная, высотой 2200 метров над уровнем моря, с распадками, в которых сам чёрт ногу поломает, с медведями; на восток - тундра до самого мыса Терпения, до которого больше сотни километров.
Да и зачем идти-то на восток - всё равно ни одной живой души там.
Одни болота. В лагере хоть есть еда, а в тундре - погибнешь. Вот и мотали свой срок зэки мирненько в лагерях, на лесоповале хлеб свой горький зарабатывали, знали, что бежать некуда.
Круг полётов аэродрома Возвращение имел в среднем радиус десять километров. На каждом из четырёх разворотов было по лагерю заключённых. Поначалу в гарнизоне было страшновато. Уж дюже отчаянный народ отправляли на Сахалин. А потом успокоились. За все годы моего пребывания там ни разу никто зэка в гарнизоне не видел. Так вот и жили: зэки - за проволокой, лётчики - на воле. А место жительства - одно и то же. Возвращением это место назвали в честь возвращения отвоёванных тех земель у японских империалистов-захватчиков в лоно Российской империи, то бишь, - в Советский Союз, мне же думалось иное: никто и никогда не мог бы отсюда вырваться. И сколько ни бегай, - всё равно поймают и вернут тебя на место, уготованное тебе твоей судьбиной. Возвращались и лётчики.
Ездили по отпускам, летали по командировкам, оббивали пороги разных высоких заведений с тайной мыслью вырваться на материк - и возвращались доматывать свой пятилетний срок: желающих прибыть на их место по замене было не много, а призрачная привилегия - год за полтора - касалась только наземного состава. Лётный же состав выслугу имел одинаковую, что на материке, что на Сахалине - год за два. Призрачным был и полуторный оклад, которым манили на Сахалин . Цены были тройные, да и то это касалось городов. В посёлках, таких, как Возвращение, купить за деньги просто было нечего. Разве что спирт, который заменял водку и который пили здесь как молоко, да и покупали, и продавали его, и носили из магазина домой тоже как молоко - в бидончиках. Нет, не подумай, читатель, что там все всегда ходили пьяные - упаси бог! В гарнизоне был свой магазин - военторг, и в том военторге можно было купить промышленные товары всякие, вплоть до ковров (правда, и товары, и ковры, и всё, что там продавалось - всё это имело налёт древности, а часто и просто уже было непригодно в связи с длительным сроком хранения при высокой влажности). Спирт же продавался вне гарнизона, так сказать - за его пределами, то бишь на станции, до которой было четыре километра, что при желании не составляло великой препоны для потенциального покупателя. Пили же в основном по выходным. Скажем - в пятницу - банный день. По окончании рабочего дня часть мужиков собиралось в «бане» - приспособленном под это мероприятие заведении, истово мылись, валялись голяком в снегу, снова мылись, снова валялись - от души принимали помывку и жалели тех, кто грел воду дома в тазике на печке и мостился в нём на маленькой кухоньке своей. Здесь же мылись истово, от души, от души же принимали с устатку чарку-другую спирта, а спирт - он ведь не водка, хватает за горло и за душу так, что дышать трудно... В общем, разводили частенько тёпленьких мужичков по своим хатам, и долго потом горел свет в окошках и жаловались бабоньки по-соседски на своего непутёвого, который, что ни выходной - так и тёпленький, и нет, чтобы дров наколоть - так скорее в баню, будь она неладна. Ну, а в субботу - это уж положено - ходили семьями друг другу в гости. Тут уж без спирта никак не обойдёшься, тут уж положено по обычаю. Пили истово, долго, с доброй закусью и долгим разговором. Довольны были все: жена - что мужик не где-то за углом пьёт, а присмотрен, если меру начинает где забывать - так достаточно глянуть, и всё становится нормальным; муж - что на столе, кроме спирта, есть ещё и еда, дети - что можно делать, что хочешь: взрослым не до тебя, только на глаза поменьше попадайся, не до тебя, а то зарегулируют.