Как правило, по субботам гарнизон гудел допоздна. Сплошь и рядом доносились раздражённые женские голоса, отчётливо доносящие каждое обвинительное слово в адрес непутёвого мужа, невзирая на чины и звания, и глухие бубнящие голоса обвиняемых во всех грехах земли мужей, тщетно пытающихся доказать своей благоверной, что она ошибается в том или другом вопросе и что муж у неё не так уж и плох... Круг полётов. Круг аэродрома «Возвращение» был весьма своеобразен. Всё диктовалось грядой сопок, вдоль которых тянулась одноколейка с юга на север, построенная японцами и оставленная ими как наследие проклятого прошлого русским, выгнавшим их из Сахалина. Восточнее гор протекала довольно крупная для Сахалина река Порона, которая на равнине растекалась множеством мелких речушек и ручейков, проложивших своё русло в непроходимых дебрях тайги, заводнивших её и заболотивших тайгу и тундру. Единственным более-менее сухим местом, пригодным для железной дороги и для аэродрома были отроги гор, переходящие в равнину. Эти вот отроги и были выбраны для дороги и для аэродрома, этим и обуславливался круг полётов: всё было настолько близко прижато к горам, что даже круг полётов при взлёте на север был правым, ибо с левым кругом самолёт не успевал набрать высоты, чтобы не столкнуться с горами. Сразу после взлёта сначала горушки, а потом и горы начинали буквально царапать живот самолёта, создавалось такое впечатление, будто двигатель не тянет, и самолёт еле ползёт в наборе высоты, хотя приборы и показывали набор 15 метров в секунду. Приходилось отворачивать вправо - манёвр для лётчика, привыкшего летать с левым кругом - необычный, мягко говоря. Соответственно, и заход на посадку был очень неприятен: к четвёртому развороту на высоте 500 метров приходилось идти прямо в сопки, выполнять четвёртый - над сопками, почти царапая их. И вдруг после окончания четвёртого разворота, когда глаз уже привык к высоте порядка 100 - 200 метров, сопки резко обрывались, и под тобой далеко внизу оказывалась береговая черта. Если на четвёртом развороте, когда всё внимание уделяется заходу, и в поле зрения близко пролетают сосны, покрывающие пологие вершины сопок, кажется, что ты с такой высоты не дотянешь до аэродрома, то по окончании разворота, когда ты оказываешься вдруг на высоте полукилометра над линией прибоя, кажется, что тебе просто не удастся успеть снизиться и ты просто проскочишь аэродром. С одной стороны, ты торопился снизиться, с другой - тебе этого не позволяли сопки, сторожащие слева каждое твоё движение и обрывающиеся двухсотметровым обрывом буквально под брюхом твоего самолёта. Такие вот каверзы накладывали отпечаток, пилот начинал нервничать, и нередки были случаи ошибок, допущенных пилотом на заходе, а то и на посадке. При заходе в облаках, когда земли было не видно, всё было проще: там только умом знал, что влево нельзя, глазами же этой опасности не воспринималось, и заход был, как и на любом аэродроме - обычный.
Ещё интересной особенностью была бетонная полоса: ровная, идеально гладкая, без единой лужицы. Размеры её были настолько велики, что хотелось побыстрее добраться до своей стоянки. Самолёт шёл ровно, гладко, пилот расслаблялся, и на рулении скорость иногда достигала двухсот километров в час: на такой скорости одно резкое движение, и шасси будут поломаны, а то и просто угробишь самолёт, ибо на скорости он чиркает по бетону, как спичка по коробке.