Были случаи, когда это заканчивалось печально, и уж, во всяком случае, у пилотов такие действия не приветствовались. Ну, а чтобы не было разнотыка в темпе дачи газа на взлёте - ведущий после получения разрешения на взлёт выводил газ до оборотов порядка восьми тысяч на тормозах, а ведомый по нему. Видно, как самолёт начинает на тормозах сначала опускать нос, потом приседать на амортстойках, словно перед прыжком, и когда тормоза уже не держат - бросает ведомому короткое: «Взлёт!», отпуская тормоза и продолжая выводить газ. Вот с этого «Взлёт!» и идёт отсчёт в уме: «Двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть», - и газ ушёл за защёлку на форсаж. Считает, конечно, не по радио, считает каждый себе, но действия получаются синхронными.
После отрыва (на форсаже тридцать метров набираются буквально за секунду) - короткое: «Шасси!» - и оба одновременно ставят кран шасси на уборку. Шасси убираются гидравликой буквально за 3 - 4 секунды, за это время высота уже порядка 150 - 200 метров, ещё команда «Щитки» - и ставишь кран посадочных щитков в нейтральное положение. Оба самолёта как бы несколько просаживаются: не изменяя угла набора, как бы какую-то секунду идут по горизонту, потом скорость возрастает, и оба резко переходят в набор. Нескольких секунд на форсаже достаточно, чтобы занять безопасную высоту, наконец, команда: «Форсаж!» - и самолёты переходят в нормальный полёт. Взлёт...
Наверное, это чудо - высочайшее достижение человечества.
Мне немало выпало взлётов, простых и сложных, дневных и ночных, обычных и срочных, но каждый раз на взлёте мне хотелось петь.
Я думал, что это только у меня такое творится на взлёте, что я, как говорится, «поехал» на авиации. У пилотов как-то не принято особо делиться эмоциями, мужики всё-таки, но в доверительных беседах за рюмкой чая мне не раз проговаривались серьёзные и даже вроде как грубые натурой мужики: да, на взлёте часто поют.
Поют обычно каждый своё и, как правило, одну и ту же песню: от «Эх, дубинушка, ухнем» до «И зачем меня мать родила».
Поют обычно громко, во весь голос, благо в кабине ты один и никто тебя не слышит, не скажет, что умом тронулся, не отстранит от полётов. У меня же на взлёте, как ни странно, нередко рождались стихи, обрывки которых я привозил на землю и потом пытался припомнить, как-то собрать, записать, облечь в какую-то форму, неумелую, какую-то тесную для того, что я испытал, но я просто не мог по-другому:
Взлёт всегда вызывал у меня радостное чувство, и каким бы он ни был - простым, сложным, даже таким, когда сразу после отрыва - в промозглую вату облачности, когда в кабине становится сразу сумрачно и по фонарю начинают ползти тоненькие волоски дождевой влаги, - сам взлёт всё-таки никогда не бывал грустным.
И сейчас, сидя в своей квартире у дисплея, я, спустя много лет, снова переживаю взлёт.
И воспоминания вновь накатываются тёплой волной на сердце, и мускулы вновь вспоминают свои чёткие действия, и душа радуется, словно я действительно снова в кабине взлетающего самолёта, и давит спинка уютного, поскрипывающего кресла - это мои ноги помимо моей воли напряглись и прижали меня к спинке... Ну, что ж, полетели дальше.