Наверное, Иван таки решил уйти из армии по статье «за морально-бытовое разложение» - это было не опасно и наверняка.
Как бы то ни было, а Иван приближался к пятачку, на котором вёл ассамблею гарнизонный бомонд. Сказать, что он был пьян, - это сказать не всё.
Иван был пьян до поросячьего визга и грязен как свинья: наверное, не было той лужи в гарнизоне, в которой он бы не побывал. Вся ассамблея, оставив свои важные и не очень разговоры, обратила свои взоры на Ивана.
Иван почувствовал себя именинником.
Одновременно с ассамблеей обратил своё внимание на Ивана и гарнизонный пёс, потянувшийся к Ивану, дабы обнюхать вновь прибывшего на предмет «свой-чужой».
Иван тоже потянулся к кобелю: на мол, нюхай, а давай лучше понюхаемся? Незаметно вокруг пса и Ивана образовался кружок: такое развлечение в гарнизонной скуке! Ветер был Ивану в нос, иначе кобель услыхал бы запах водки: известно, что собаки от пьяных уходят. Круг с интересом наблюдал: вот пёс ступил ещё шажок к Ивану, Иван ступил шажок к кобелю и опустился на четвереньки. Пёс шажок - Иван шажок. Ассамблея замерла в восторге от этого цирка. Ещё пёс шажок - ещё Иван шажок и носом тянется к носу кобеля. Когда носы пса и Ивана почти коснулись друг друга, Иван вдруг, что силы на пса «Гав!» Пёс от неожиданности клацнул зубами, и четыре мощных клыка вонзились в лицо Ивана. Ассамблея, было, взорвалась смехом, но смех тут же затих: Иван вдруг тоненько, как-то по-поросячьи завизжал от боли, лицо его залила кровь, пёс, поджав хвост, кинулся наутёк, а люди бросились к Ивану, на щеках и губах которого кровоточили четыре раны от клыков кобеля.
Тут уже было не до смеха. Грязного и окровавленного Ивана с заплетающимися от водки и боли ногами потащили в санчасть, где он сполна получил своих сорок уколов от бешенства и на всю жизнь в память об этом героическом подвиге - отметины на лице.
Вполне естественно, лучшей рекламы своего морально-бытового разложения Ивану уже и не надо было: был суд офицерской чести, был громкий приказ, и Иван таки добился своего - ушёл из армии. Как сложилась его дальнейшая судьба, - не знаю.
Мы с Курёнком решили разведать рыбные места.
Сказать, что на Сахалине нужно искать рыбные места - это сказать неправду: на Сахалине каждое место рыбное, была бы речка или хотя бы ручеёк.
На рыбалке я уже побывал не раз. Первое время у меня дух захватывало при виде вала рыбы, идущего на икромёт в каждую речушку, ручеёк: кажется, что речка повернула вспять. Сплошным потоком, плотно, спина к спине метровые рыбины кеты и горбуши устремлялись вверх против течения, бились на перекатах, с разгону преодолевали прыжками мелководье и шли, шли вверх, чтобы там выбить ямку, отложить икру, насыпать на неё аккуратный холмик и сторожить его от любителей поживиться икрой некоторое время, пока сил хватит, а потом умереть и мёртвой уже скатываться вниз по течению, отвлекая своими мёртвыми телами хищника от мальков.
Я всегда восторгался самоотверженностью этой рыбы, и мне было обидно, что мать-природа так зло воздаёт ей за эту самоотверженность.
Я не знаю, какую нужно иметь память, чтобы, выведясь мальком в этом ручье или речушке, скатиться вниз в солёный океан, уйти в безбрежные просторы и спустя три года вернуться уже взрослыми производителями именно в ту речушку, где она вылупилась из икринки. Именно в эту речку, ручей...
Кета и горбуша способна питаться только в солёной воде. А малька выводит - в пресной. Другими словами - как только рыба входит в пресную воду, она перестаёт питаться и весь свой остаток сил отдаёт на то, чтобы добраться до того места, где она вывелась из икринки, подготовить место для икромёта, выметать икру, набить холмик над икринками и стеречь её, пока хватит сил, пока не умрёт. Обычно рыба доходит до икромёта вся исцарапанная, с порванными боками и плавниками, на неё жалко смотреть. Скатывается же вниз по реке или еле живая, с вырванными кусками мяса, или уже мёртвая.