В этот раз мы, как всегда, торопились. Нужно занять место поближе, да ещё успеть перекурить в курилке. Я спешил. Сзади поджимали. Перед носом мелькает чей-то зад. Зад торопится не очень. До площадки второго этажа ещё десяток ступеней. На площадке можно разминуться, там поместится два человека, там я его и обойду. А пока - я со всего маху тычу вытянутый палец прямо в очко. Раздаётся дикий басовитый хохот и впереди идущий пулей взлетает на площадку.
Кричевер! Это его голос! Как он оказался среди курсантов? Здесь же преподаватели не ходят! Что теперь будет?! Кричевер стоит наверху и подслеповато пытается рассмотреть наглеца, воткнувшего ему, преподавателю, палец в зад.
Слава богу, что темно.
Я бочком протискиваюсь мимо, здороваюсь.
Мой голос он знает.
Он отвечает.
Значит, я - вне подозрений. Я такого сделать не мог. Значит, кто-то сзади.
Да и на самом деле я этого сделать никогда бы не мог, - очень уж уважал я этого преподавателя.
Я бегу наверх, Кричевер остаётся внизу.
Не знаю, нашёл ли он наглеца...
На меня такого он даже и подумать не мог - отличник, любимец...
Об этом случае я никогда и никому не рассказывал.
Даже после окончания училища.
Завершающим этапом обучения в ТБК (теоретический батальон курсантов) являются батальонные учения. К этим учениям мы готовились долго.
Были уже изучены уставы и наставления, общевойсковая тактика, оружие, проведены практические стрельбы и марш-броски, изучена разработка учения. По плану мы должны были обороняться, а соседний батальон - наступать. Их задача - овладеть объектом, который мы прикрывали, наша задача - не дать противнику овладеть тем чёртовым объектом... И всё-таки начало учений было неожиданным: в 4 часа утра - тревога. На сей раз, сорока пяти секунд не хватило: получаем патроны (пусть и холостые, но всетаки их получить надо) и сухой паёк на два двое суток.
Выскакиваем из казармы в морозную ночь, строимся, получаем последние указания, где находится объект и где противник, на лыжи - и вперёд броском на 40 километров! Как шли, рассказывать не буду. До сих пор считаю своей заслугой, что я не сошёл с дистанции, что добрался всё-таки до прикрываемого объекта.
Всё! Теперь можно упасть и отдышаться.
Не тут-то было. Поступила команда окапываться. Окапываться в чистом поле среди снежных сугробов! Окапываться от кого? Окопались. Развили систему ходов сообщения, подготовили брустверы.
Взялись за сухие пайки.
Пора бы уже противнику и нападать.
Не нападает что-то.
Ладно, подождём.
А морозец - хватает за нос, руки в рукавицах мёрзнут, ноги в кирзовых сапогах. Две портянки да резина. Бегать ещё ничего, а сидеть и ждать...
Начальство набежало, комбат майор Марусидзе пришёл.
Это он сопровождал заместителя начальника училища по строевой.
Выстроили всех и объявили: кто обморозится - прямо на гауптвахту. Теперь понимаю, что в глазах авиаторов пехотные учения - несерьёзно, мол, лётчикам не по окопам отсиживаться надо, а воевать, да видно, отстояла пехота своё в программе, да и зам по строевой настоял на учениях - нужно, чтобы знали потом, каково пехоте.
Видно, что-то не заладилось у них, возникла заминка, надо ждать. А как ждать в сапогах? Обморозится курсант - надолго выйдет из строя, на выпуске отразится, - показатели снизятся.
Вот и набежали.
Нам не говорили причины задержки нападающих: то ли их не туда отвезли, то ли они сами заблудились - короче, вместо того чтобы отвоевать за день, мы провели в снегу день, ночь, и только во второй половине следующего дня противник вдруг на нас напал. Возможно, это и был их приём, потому что бдительность наша была потеряна полностью, и подползающего противника мы обнаружили слишком поздно, почти у своих окопов.
Поднялась беспорядочная стрельба, противник успел проникнуть в наши окопы, и началась рукопашная.
Мы настолько уже устали от ожидания, настолько все замёрзли, настолько разозлились на этого пропавшего противника, что рукопашная пошла по-настоящему: в морозном безветренном воздухе далеко разносился мат, кряхтенье, вскрики, охи и тумаки.