Я заставил себя прекратить это безобразие, отругал своё непослушное тело и сосредоточился на приборах: до земли оставалось не так уж много времени и в этой борьбе можно и без головы остаться. Вроде всё шло нормально, пока меня снова не стало заваливать, причём здесь уже было всё намного сложнее: самолёт снижался на глиссаде, высоты оставалось всё меньше, а чем меньше высоты, тем меньше времени на размышления, тем опаснее сомнения. Этот раунд был самым тяжёлым. Мозгу не только нужно было отдавать команды, но и контролировать их выполнение, потому что организм взбунтовался и не желал их выполнять. Я сидел весь в мыле, пот стекал со лба, со щёк, неприятно щекотал и заливал глаза, глаза щипало? но некогда было их вытереть, сердце стучало так, что, казалось, слышно было в кабине, удары его гулко отдавались в ушах громадными барабанами…
Не знаю, как тогда я не убился…
И вдруг облачность закончилась. Я вывалился под облака на высоте триста метров и увидел внизу море с барашками на волнах, а далеко впереди — аэродром. Это меня потрясло. Я был уверен, что землю я увижу вверху, а она оказалась внизу. Какую-то долю мгновения я с недоумением осмысливал эту непонятность, и вдруг мозг выполнил переворот с такой скоростью, что всё закружилось и вдруг стало на свои места: земля внизу, небо — вверху. На самом же деле самолёт шёл, как и положено ему на глиссаде снижения: шасси и щитки выпущены, скорость 300, вертикальная скорость 5 метров в секунду… Посадку выполнил уже в нормальном состоянии, полёт закончился благополучно, и слава богу, что это был последний полёт в этот лётный день: ещё одного я бы не выдержал.
Потом, когда я стал анализировать этот полёт, который, откровенно говоря, меня обеспокоил, я вспомнил, что пару дней назад провёл интересную встречу с друзьями-товарищами, на которой было выпито немало спирта и которая чуть не закончилась для меня так трагически. Больше я перед полётами не пил, по крайней мере, если и употреблял спиртное, то в незначительном количестве. Лётная жизнь на Сахалине имела и свои привлекательные стороны.
С одной стороны, отсутствие нормального радиолокационного поля для контроля полётов — это плохо (с точки зрения начальства), с другой — с точки зрения молодого лётчика — хорошо. На Сахалине в то время ещё не было сплошного радиолокационного поля, и мы, молодые лётчики, у которых в крови кипит озорство, желание отмочить что-то такое… Не затем, чтобы потом этим бахвалиться — упаси бог! Об этом мог знать только ты и в максимуме — твой лучший и надёжнейший друг. Больше об этом никому, иначе мгновенно вылетишь с лётной работы, причём формулировка «за воздушное хулиганство» закрывала навсегда все двери в авиацию.
Я был уже старшим лётчиком, ведущим второй пары. Исполнял уже обязанности начальника штаба эскадрильи — в очередной раз начальником штаба снова сделали лётчика. Эта должность всё время претерпевала изменения: то наземная, то лётная. Как бы то ни было, мне эта работа была не в тягость, требовала не так уж много времени: писаря научил писать все бумажки, наладил работу, а потом только контролируй да с солдатиками возись. Короче — лётной работе она не мешала.