У себя в полку Назаров выступал как инструктор, получилось так, что Староверова в полёт «выпускал» он. Но до 9 апреля Борис сумел совершить только несколько полётов — пробыл в воздухе около 4 часов. Самолёты в полк поступали сырые, часто случались отказы. Полк получил 12 единиц, но летало 2–4 истребителя, остальные ремонтировались, точнее, доводились заводчанами.
И ещё штрих, характеризующий подготовку наших лётчиков. До 9 апреля они не стреляли ракетами «воздух»- «воздух», а другого оружия на борту Су-9 не имелось. И всё-таки шанс сбить U-2 9 апреля, по утверждению лётчиков, был большой. U-2 — идеальная цель. Требовалось только выйти на высоту 20.000 метров и пустить ракету. Такая возможность, судя по всему, была.
«Конечно, отсутствие опыта стрельбы ракетами недостаток мощный, — говорил в беседе автору заметок Борис Староверов. — Но ракеты были с самонаводящимися головками. И потом мы, лётчики, пятидесятых, фронтовое поколение, не задумывались особо (так уж были воспитаны), пошли бы на таран. Впрочем, нам потом и была поставлена такая задача. Но минуты бежали, а команды на взлёт нет. Мы, понятно, волнуемся, самолёт-шпион уже под Семипалатинском… Нас мучили два вопроса.
Первый: почему так долго не поднимают, нарушитель улизнёт! И второй: как мы пойдём на Семипалатинск? На обратный путь у нас топлива не хватит. Значит, нужен аэродром для посадки.
Мы знали, что под Семипалатинском есть сверхсекретный объект, а неподалёку аэродром, „Москва-400“ называли его в нашей среде. Однако в инструкции для производства полётов, где указываются запасные аэродромы, его не было. Поэтому найти взлётно-посадочную полосу, не зная частот приводных станций, трудно. А лететь в никуда на скоростном истребителе…
Где-то через час после объявления готовности в полк прибыл начальник авиации нашей армии ПВО генерал Яков Пазычко. „Трусы! Вылетайте немедленно, — сразу закричал он. — Идите вдоль Иртыша, там найдёте аэродром, а оттуда вас наведут на цель“.
Мы возразили: кто нас будет наводить? С тем аэродромом у нас нет связи. А если наведут, что нам делать после проведения атаки — катапультироваться? Генерал остыл и принял наши возражения. Кому-то из читателей непонятно пока: почему нужно катапультироваться, когда аэродром рядом, пусть и другого ведомства? Кто-то справедливо воскликнет: сложность-то в чём? Позвони, узнай данные и взлетай смело. Наконец, необходимые сведения можно передать пилотам в полёте. Конечно, так могло и должно быть, но… Тогда создалась до того нелепая ситуация, что дальнейший ход событий, о котором расскажу, уже за пределами здравого смысла. Из полка ушло сообщение „наверх“, пара Су-9 готова к взлёту, может идти на перехват нарушителя госграницы, дайте координаты запасного аэродрома. А оттуда запрос: аэродром, о котором спрашиваете, секретный, есть ли у лётчиков соответствующие допуски? Понятно, соответствующих допусков у нас не было. Последовало: пусть сидят и ждут. Часа два — два с половиной сидели в гермошлемах, высотно-компенсирующих костюмах, они сильно жмут, но дело-то, конечно, не в этом. Американский лётчик-шпион летает над стратегическим объектом, фотографирует, а нас туда боятся допустить — а вдруг узнает, что лишнего о секретных площадках ядерщиков. Всё это, понятно, повторюсь, за чертой здравого смысла…» Проведённый анализ показывает, что «разрешение» воспользоваться лётчикам ПВО взлётно-посадочной полосой военно-воздушной базы стратегических бомбардировщиков Ту-95, что располагалась близ Семипалатинского полигона, было востребовано аж в правительстве СССР. До этого вопрос прорабатывался в главных штабах Войск ПВО, ВВС, Комитете государственной безопасности. Интересная картина получилась: U-2 бороздит небо над ядерным полигоном, над базой стратегических бомбардировщиков, а главком Войск ПВО страны маршал Сергей Бирюзов сидит и ждёт: дадут его самолётам разрешение на взлёт или нет.