Мне до сих пор неприятно вспоминать те два бесцельно прожитых в неизвестности, грязи, и озлобленности месяца. Цель была достигнута, свершилась мечта каждого паренька, госэкзамены сданы, осталось только получить диплом и лейтенантские погоны — и вдруг такое…
Всему в своё время приходит конец. Пришёл конец и этой затянувшейся отсидки.
По-видимому, в верхах посчитали нерациональным выбрасывать деньги, пошедшие на подготовку лётчиков. Решение было принято: нас всё-таки выпускают офицерами. Первый признак — старшина стал нас перемеривать, т. е. снимать размеры так, как снимает портной. Пока что нам не говорилось зачем, но мы уже догадались: будут шить форму, значит, — будет выпуск.
Всё плохое улетучилось мгновенно. Подтверждением нашей догадке послужило появление в лагере портного, который стал нас обмерять. Делал он это артистически: два-три раза прикасался к курсанту сантиметром и тут же диктовал кучу откуда-то взявшихся цифр своему ассистенту. За полдня он умудрился пропустить, таким образом, всех курсантов. Мы, конечно, были восхищены его методикой, правда, прочувствовать её нам пришлось впоследствии не раз. Мой китель оказался с рукавами разной длины, с горбом на спине.
Этот горб даже две последующие примерки до конца так и не смогли убрать, а шинель настолько была изуродованной, что отец не выдержал и тут же заказал новую из сукна высшего комсостава, запасы которого за долгие годы службы у него уже скопились немалые.
Было построение. Бывшие курсанты в офицерской парадной форме с не пришитыми курсантскими погонами на плечах, зажатыми воротником кителя и готовыми вот-вот улететь навсегда в прошлое, слушали приказ. По очереди выходили из строя к столу, накрытому красным сукном и получали диплом пилота-техника с новенькими золотыми лейтенантскими погонами.
Момент незабываемый: он стал началом пути, длиной во всю жизнь. Потом был торжественный обед с распитием официального бокала шампанского, потом было распитие всего неофициального, что попадётся под руку уже вне обеда: нам выдали небывалую по нашим курсантским меркам сумму денег, а закончилось всё прозаически. Было уже темно, когда мы всей группой решили сходить и поблагодарить своего лётчика-инструктора, без которого этого торжества никогда бы не было. Набрали шампанского, каких-то консервов и один из тех, кто когда-то был у инструктора дома, повёл нас к нему в гости.
То ли потому что мы уже были в подпитии, то ли потому что была ночь, но мы вдруг заблудились, вышли не на ту улицу и стали продираться какими-то огородами. Не знаю, почему — потому ли, что я был замыкающим в цепочке или у меня шинель была пошита хуже всех, но собака, которой не понравилось наше вторжение в её владения, схватила меня за полу и словно ножницами вырезала из неё аккуратный квадрат. Пока мы благодарили инструктора, хозяйка, у которой инструктор жил на квартире, вставила этот квадрат на место и так аккуратно его заштопала, что только при рассмотрении вблизи можно было догадаться о постигшем меня горе. Однако, на этом мои неприятности, связанные с шинелью, не закончились.
Через месяц я в новой шикарной, подаренной мне отцом шинели с длиннющими полами (это такой шик моды тогда был) уже в Москве, куда мы прибыли за назначением, еле успел выдернуть полу из ступеней эскалатора, уже зажавших её и потянувших меня к себе. Кусок полы был вырван эскалатором, и снова пришлось шинель обрезать, укорачивая её сразу на 10 сантиметров. Шинель из шикарной превратилась в обыкновенную, даже, можно сказать, — куцеватую, но я её успешно доносил до конца срока её носки благодаря тому, что уехал на Сахалин, где не только метро нет, но даже и волков — слишком снега там глубоки, чтобы волку в зиму выжить.