Гарнизон Ржевского корпуса ПВО состоял из хорошего аэродрома с бетонной полосой и всеми службами, авиагородка со штабами корпуса, двух авиаполков, трёхэтажными кирпичными казармами, большим трёхэтажным клубом и четырёхэтажными домами семей офицеров. Всё это было огорожено двухрядным ограждением по периметру, оборудовано проходными, и располагалось в пяти километрах от города Ржев. А сам Ржев был расположен на пересечении железных дорог Крым — Ленинград и Москва-Рига на 210-м километре западнее Москвы (вокруг Москвы была 200-километровая зона, в которой запрещалось проживать бывшим зекам, потому во Ржеве их было более, чем достаточно). Под общежитие прибывшим пилотам отвели трёхкомнатную квартиру на первом этаже крайнего к городу дома. Всё оборудование комнат состояло из одноярусных солдатских коек, тумбочек и по шкафу на каждую комнату. Была даже кухня и туалет. Правда, на кухне тут же поселился один из самых домовитых пилотов — Костя Выров (он вскорости и оженился), и мы ему потом очень даже завидовали, потому как кухня как таковая нам была не нужна: питались мы в лётной столовой, а в кухне он мог в любое время принимать того, кого ему хотелось принять, не ожидая когда все уйдут в клуб или в город.
Жаль, не сложилась судьба у парня: жизнь у него была тяжёлой. Мы всё знали друг о друге, но Костя не особо распространялся о себе — был он парень не особо разговорчивым, несколько даже замкнутым. Знали мы только о том, что детство у него было нелёгким — что-то не сложилось в семье его родителей, парень рос трудно пока не выбился в лётчики, и вот наконец, когда уже свершилась его мечта и он привёз свою невесту во Ржев, случилась беда: по разгильдяйству кто-то, то ли техник, то ли механик самолёта обронил в кабине отвёртку при подготовке к полётам. Обронить в кабине инструмент — это значит приговорить пилота к смерти. Дело в том, что тяга управления рулём высоты проходит под сиденьем пилота в каком-то сантиметре от пола, для того чтобы она не касалась пола кабины, в нём специально сделано углубление, которое и является самым нижним местом кабины. Вполне естественно, что в это самое нижнее место и скатывается всё самое тяжёлое, что может передвигаться по кабине. В это место и попала злополучная отвёртка — Костина смерть.
Шли обычные полёты, молодёжь летала по кругу. Костя взлетал третьим, я — то ли пятым, то ли шестым. В воздухе как всегда стоял гвалт — кто-то ушёл на маршрут, кто-то кувыркался в зоне — в общем шла обычная лётная жизнь.
Не помню уже, что за задание было у меня, то ли в зоне, то ли на маршруте, знаю только что не на круге, потому что, когда вдруг стало тихо, и я услыхал команду немедленной посадки, мне до точки надо было идти минут пять-семь.
Когда я развернулся в сторону аэродрома, то увидел на третьем развороте столб чёрного дыма, который поднялся уже метров до трёхсот. На земле что-то горело, но разобрать что горит я не успел — пора было выполнять третий разворот.
Уже после посадки и заруливания я узнал от встречавшего меня техника самолёта о том, что Выров упал и что столб дыма на третьем развороте — это место его падения.
Я к тому времени уже немало насмотрелся на смерть, сам чудом живым остался, но это была первая смерть в лейтенантских погонах, смерть молодого, которому жить бы да жить.
Были трудные похороны, была истерика невесты, не успевшей ещё стать женой, были жуткие причитания матери под траурный марш оркестра и залпы комендантского взвода…
И опять были розы.
Много роз.
И хвоя.
Хвоя и розы.
Хвоя тёмно-зелёная, загадочная, пахнущая лесом, вызывающая воспоминая о чём-то далёком, праздничном, давно забытом и заметённом огнём войны, и голодным детством без единого праздника.
Розы.
Розы — это вообще что-то необычное: в Сибири розы не росли, не выносили сибирского климата, даже помидоры там не вызревали. Когда после войны мы на поезде пересекли Урал, и я впервые увидел купленные отцом на станции красные помидоры, и на мой вопрос «что это?» он ответил, что это помидоры, я не поверил ему, думал что он шутит: красных помидоров ведь не бывает…
Да и было ли кому до роз во время войны, во время голодовки, когда мерилом прекрасного было одно: хлеб.