Лишний кусок хлеба — вот праздник.
Розы я встречал уже после войны, да и то редко, очень редко: в военном гарнизоне на окраине небольшого белорусского городка Быхова, где стояла дивизия Дальней авиации розы не выращивались, а коли было какое особое торжество, то их привозили из Могилёва, куда надо было ехать час на машине или полтора на поезде.
Тем не менее, розы мне были знакомы: это нежное, прекрасное, это словно девушки; любуйся их красотой, вдыхай их пряный аромат, но с руками поосторожней, ибо ежели не знаешь как за них взяться — или поколешься, или вообще попортишь.
Так уж получилось у меня в юности: розы были сами по себе, хвоя — сама по себе.
Соединились эти две противоположности у меня до поступления в училище только один раз — когда хоронили в Балашове экипаж сгоревшего на посадке самолёта СБ.
Тогда гробы поставили в гарнизонном клубе, оркестр играл похоронные мелодии, гробы были покрыты хвоей и розами.
Я тогда зашёл в зал, постоял несколько минут — мне было неинтересно: погибших я не знал, грустная музыка и плачущие женщины — это далеко не соответствовало яркому солнечному дню и моему настроению.
Тогда у меня особых ассоциаций похороны не оставили.
Ну, а на обычные, как говорится, бытовые похороны я вообще никогда не ходил: ничего там интересного для пацана нет.
По-настоящему я прочувствовал сочетание роз и хвои, уже будучи курсантом лётного училища.
С утра, по каким-то неприметным признакам в казарме уже чувствовалось: что-то случилось.
Или случится…
Командир роты пришёл какой-то хмурый. Придрался на за что, ни про что, к дежурному. Не так, мол, заправлены шинели на вешалке.
Раньше он никогда на это внимания не обращал, это дело старшины следить за порядком в казарме.
После завтрака — на занятия.
Только занятия идут как-то не так. Никогда ещё такого не бывало, чтобы во время занятий в класс зашёл кто-то другой кроме преподавателя, а тут вдруг пришёл какой-то капитан и что-то шептал на ухо нашему майору, тот слушал и кивал головой. По лицам их было видно, что оба расстроены.
После ухода капитана преподаватель вдруг прекратил занятия: «Товарищи курсанты, на сегодня в вашей группе занятия прекращены, всем следовать в казарму, там получите дальнейшие указания».
Мы были встревожены, не могли ничего понять, знали только одно: случилось что-то очень плохое.
В казарме нас уже ждал командир роты, рядом с ним стоял заместитель начальника училища по строевой.
Строй остановили в казарме, повернули лицом к начальству, зам по строевой сообщил, что сегодня ночью на посадке разбился транспортный самолёт нашего училища, все одиннадцать человек, находившихся на борту, погибли. В гарнизоне траур, похороны назначены на завтра, а сегодня одиннадцать гробов будут выставлены в клубе училища.
Второму взводу нашей роты поручено обеспечить караул и почётный караул клуба на похоронах. Курсантам до обеда проверить и привести в порядок парадную форму одежды, подшить свежие воротнички, начистить пуговицы, выгладиться, вычиститься, после обеда — отдых и в восемнадцать часов заступить в караул. Начальником караула назначен командир роты.
Мы принялись за свою парадку. Спасибо старшине, приводить её в порядок долго не потребовалось: форма у нас всегда была в порядке, уж этого от нас старшина добивался просто: чуть что не так на осмотре — наряд вне очереди. А кому охота драить туалет или выстаивать у тумбочки? Вполне естественно, на уме и на языке одно: как они убились.
Естественно, нашлись знающие люди, было высказано много предположений, но все понимали, что это — только предположения, ибо информации не имел никто.
Тем более — никто у нас не имел опыта полётов на транспортном самолёте, для нас Ли-2 был в то время супер-самолётом.
Ну да, собственно, разговор не о том, и даже не об организации гарнизонной и караульной службы в БВАУЛ им. Серова.
Разговор — о ночи.
Итак, подошла моя смена — с двух до четырёх ночи.
Разводящий повёл нашу смену по маршруту, сменяя посты: один — на входе в клуб, второй — перед входом в зал, третий, гробы в зале, — мой.
Смена ушла.
Всё.
Я остался один.
Один с длиннющей от примкнутого штыка трёхлинейкой, полусонный и полуперепуганный, один в громадном, слабо освещённом зале.
Я стал осматриваться.
Зал клуба был убран хвоей.
В средине зала на постаменте стояли гробы.
Сразу одиннадцать гробов.
Такого мне видеть ещё не доводилось.
Красные гробы, с аккуратными острыми углами, стоявшие близко друг к другу, так близко, словно не хотели больше никого пускать к себе. Они были какими-то чужими, загадочными, непонятными, даже враждебными, словно пришедшими из другого, непонятного и чужого мира.