Дальше, дальше, дальше… Вот уже едва видны его огоньки. Потом и эти одиночные огоньки растворились в черноте ночи… Всё. Наконец-то закончились наши мучения. Завтра уже будем на Сахалине.
Пора спать…
Не знаю, что случилось, но проснулся я оттого, что куда-то падал.
В полной темноте я сразу не сообразил где я, не мог даже понять наяву это или я ещё во сне лечу в затяжном прыжке, но я явно ощущал своё падение. Потом вдруг падение прекратилось и меня прижало койке. Теперь я стал подниматься куда-то высоко вверх. Я проснулся окончательно. Подъём прекратился, и я снова вдруг вместе с койкой стал падать. Чёрт, где тут свет включается? Надо слезть со второго яруса вниз, как бы там не наступить на кого. Качка. Корабль качает. Это же какую силу нужно иметь, чтобы раскачать такую махину! Качка — это плохо. Для меня качка — это даже приятно. Моим любимым спортивным снарядом был лопинг — это такие металлические качели, которые могут вращаться вокруг горизонтальной и вертикальной осей одновременно на сколько угодно градусов. На лопинге я творил чудеса: привязался и пошёл крутить. А вот для моей родной в её положении качка может закончиться плохо. На сносях ведь, как бы на корабле и не родила. наконец, я нашёл выключатель. Каюта осветилась тусклой лампочкой. Жена лежала в своей койке. Она не спала. Мужиков не было. Они проснулись раньше меня и уже побежали наверх. Их тошнит. Мужиков тошнит. А что же будет с женой? Она ведь не тренирована, её уже, наверное, тошнит! Что делать? Я кинулся к ней. Она улыбалась: ничего страшного, не бойся за меня, меня даже не тошнит. Нет, вставать я не буду и наверх не пойду. Ты сам иди наверх, если хочешь, мне только принеси ведро на всякий случай.
Я выскочил из каюты. Весь корабль был на ногах. По коридору, шатаясь, ходили люди, кто-то сидел на полу, кто-то охал. Вёдра уже были нарасхват.
Мне таки удалось раздобыть ведро, и я зигзагами, то хватаясь за поручень, чтобы не взлететь вверх, то напрягая ноги от перегрузки, чуть не сбив кого-то с ног, добрался до своей каюты. Жена попросила лимон. Лимоны были у нас припасены ещё с берега. Знающие люди научили. Она была бледна. Или это свет такой? Нашёл сумку, достал лимон. Она стала есть лимон.
Мне свело челюсти: лимон без сахара! Видимо, на лице у меня явно отражалась вся гамма чувств, потому, что она попросила меня достать ещё один лимон и идти наверх. Я выбрался на верхнюю палубу.
Океан кипел.
Это было необычно: полное безветрие и такие громадные волны! Волна нависала над кормой, кажется вот-вот обрушится на корабль, потом вдруг корабль взбирался на эту волну, а над кормой нависала следующая волна! И так до бесконечности! Я стоял у борта, цепко держался за поручень ограждения и смотрел.
Я не мог насмотреться, налюбоваться этой сумасшедшей пляской волн, этим буйством стихии! Какая громадная сила скрыта в этой мягкой, нежной, податливой воде! Как она бросает словно щепку наш громадный корабль! Как человек ничтожен в этом буйстве стихии! И как ничтожны наши заботы, стремления, желания, проблемы перед этой силой! Я стоял на середине корабля. Мне хотелось на корму — там сильнее бросает.
Хотелось полностью ощутить эту прелесть бешеного танца. Кто-то тронул меня за руку: не ходи. Оказывается, это был мой сосед по каюте. В свете прожектора его лицо казалось зелёным. Он уже неоднократно опорожнил свой желудок и еле держался на ногах. Я спросил его, где солдаты.
Оказывается, солдат поместили в трюм, прямо на грузы. Боже, представляю, что там творится, как они себя чувствуют в этой ржавой, мечущейся вверх и вниз гремящей коробке.
Казалось, всё население корабля скопилось на верхней палубе. Было практически негде пройти. По громкой связи разносились запреты и команды спуститься вниз, не подходить к борту, держаться за поручни — всё напрасно: население корабля очищало свои желудки. На палубе слышался сплошной рёв, заставить пассажиров отойти от борта было невозможно.